- Слушаю, мэм.
- Захватите с собой невянущей зелени и цветов и потом положите на гроб. Возьмите как можно больше, пусть она утопает в цветах.
Достаньте ветвей лаурестинуса, и пестрого самшита, и тиса да прихватите несколько пучков хризантем.
И пусть везет ее наш старый Весельчак, кажется, она любила его. - Будет исполнено, мэм.
Мне наказали вам передать, что четверо рабочих из Дома призрения встретят меня у ворот нашего кладбища; они возьмут ее и похоронят по правилам опекунского совета, как оно положено по закону.
- Боже мой! Кэстербриджский Дом призрения! Как же Фанни дошла до этого? - задумчиво проговорила Батшеба.
- Жаль, что я раньше не знала.
Я думала, она где-то далеко.
Долго ли она там прожила?
- Всего день либо два.
- А! Так она не была постоянной его обитательницей?
- Нет.
Спервоначалу она поселилась в одном городке, где стоял военный гарнизон, на том конце Уэссекса, а потом с полгода зарабатывала себе на хлеб шитьем в Мелчестере, ей давала работу одна почтенная вдова, что занимается таким делом.
Слыхал я, она попала в Дом призрения в субботу утром, и люди говорят, она брела пешком всю дорогу от Мелчестера.
А уж почему она ушла с работы, сказать не могу; знать не знаю, а лгать грешно.
Вот и весь сказ, мэм.
- А-ах!..
Драгоценный камень, только что сверкавший розовым блеском, вдруг выбрасывает алмазно-белый луч, - но еще быстрее изменилось лицо молодой женщины, когда у нее с глубоким вздохом вырвался этот возглас.
- Скажите, она проходила по Кэстербриджской дороге? - спросила она, и в ее голосе прозвучала страстная тревога.
- Думается мне, проходила...
Мэм, не кликнуть ли Лидди?
Видать, вам неможется, мэм.
Вы стали как все равно лилия, такая белая и слабая!
- Нет. Не надо ее звать. Пустое.
Когда же она проходила через Уэзербери?
- В прошлую субботу вечером.
- Довольно, Джозеф. Можете идти.
- Слушаю, мэм.
- Джозеф, постойте минутку.
Какого цвета были волосы у Фанни Робин?
- Ей-богу, хозяйка, вот сейчас, когда вы меня допрашиваете, совсем как на суде, хоть убей, не могу припомнить.
- Не важно. Ступайте и делайте то, что я вам велела...
Погодите... Нет, ничего, ступайте себе.
Она отвернулась, желая скрыть от него волнение, так ярко отпечатлевшееся у нее на лице, и вошла в дом; у нее подкашивались ноги от слабости и стучало в висках.
Через час она услыхала стук повозки, выезжавшей со двора, и вышла на крыльцо, с болью в сердце сознавая, что выглядит встревоженной и расстроенной.
Джозеф, одетый в свою лучшую пару, уже хлестнул лошадь, собираясь отъезжать.
Ветви и цветы лежали грудой в повозке, приказание ее было выполнено. Но Батшеба даже не заметила их.
- Что вы мне говорили, Джозеф, чья она была милая?
- Не знаю, мэм.
- Так-таки не знаете?
- Ей-богу, не знаю. - А что же вы знаете?
- Знаю одно: пришла она утром, а к вечеру померла, вот и все, что я слышал от них.
"Джозеф, - говорит Габриэль, - малютка Фанни Робин померла", - а сам этак строго уставился на меня.
Я страсть как опечалился: "Ах, как же, говорю, она померла?" А Оук и говорит: "Ну, да, померла в кэстербриджском Доме призрения, и нечего там допытываться, как да почему.
Пришла туда в воскресенье спозаранку, а к вечеру уже померла, - кажись, все ясно".
Тут я спросил, что она, мол, делала последнее-то время, а мистер Болдвуд обернулся ко мне и перестал обивать палкой головки репьев.
Тут он мне и рассказал, что она зарабатывала себе на хлеб шитьем в Мелчестере, как я уже вам докладывал, а потом ушла оттуда и проходила мимо нас в субботу вечером, уже в потемках.
А потом сказал, что не мешает, мол, мне намекнуть вам касательно ее смерти, а сам ушел.
Может, бедняжка потому и померла, что, понимаете ли, мэм, шла всю ночь напролет да на ветру. Ведь люди и раньше сказывали, что она, мол, не жилица на белом свете, зимой ее уж такой бил кашель...
Ну, да что об этом толковать, когда ее нет в живых!