Потом их влажные губчатые тела слились вместе.
Внезапно небо покрылось порослью каких-то воздушных ядовитых грибов, корни которых уходили в море, и когда лошадь, человек и покойница въехали в большой Иелберийский лес, их накрыла непроглядная пелена, сотканная незримыми руками. То было нашествие осеннего тумана, первый туман в эту осень.
Кругом сразу потемнело, словно закрылось око небес.
Погасли последние отблески света, и повозка внедрилась в какое-то упругое, однообразно белесое вещество.
В воздухе не чувствовалось ни малейшего движения, ни единой капли не падало на листву буков, берез и елей, обступивших с обеих сторон дорогу.
Деревья стояли настороженно, словно томительно ждали, что вот-вот налетит ветер и станет их раскачивать.
Над лесом нависла жуткая глухая тишина; казалось, что колеса громко скрипят, и можно было уловить слабые шорохи, какие бывают слышны только по ночам.
Джозеф Пурграс оглядел свой скорбный груз, еле проступавший сквозь ветви цветущего лаурестинуса, потом его взгляд потонул в бездонной мгле, сгустившейся справа и слева между стволами высоких призрачных деревьев, смутно различимых в серых сумерках и не отбрасывавших теней; ему было отнюдь не весело, и хотелось, чтобы с ним был хотя бы ребенок или даже собака.
Остановив лошадь, он начал прислушиваться.
Ни шума шагов, ни стука колес. Но вот мертвое безмолвие нарушил резкий стук, что-то тяжелое упало с дерева и, скользнув между ветками зелени, ударилось о крышку гроба бедняжки Фанни.
Туман уже осел на деревьях, и это была первая капля, сорвавшаяся с пропитанной влагой листвы.
Глухой стук капли напомнил Пурграсу о неумолимой поступи смерти.
Потом где-то рядом шлепнулась вторая капля, третья, четвертая.
И вскоре тяжелые капли забарабанили по сухой траве, по дороге, по голове и плечам путника.
Нижние ветви деревьев, сплошь унизанные каплями, стали совсем седые, словно волосы старика. Ржаво-красные листья буков украсились каплями, как рыжие кудри - брильянтами.
В придорожном селении Ройтаун на опушке леса находился старинный постоялый двор под названием "Оленья голова".
Оттуда было примерно полторы мили до Уэзербери; в прежние времена, когда разъезжали в дилижансах, здесь перепрягали лошадей.
Теперь старые конюшни были снесены, и остался лишь постоялый двор, он стоял немного поодаль от дороги и напоминал о своем существовании проезжим вывеской, висевшей на толстом суку вяза на противоположной стороне дороги.
Путешественники, - название "турист" еще не вошло в моду, - проезжая мимо и заметив на дереве вывеску, иной раз говорили, что на картинах им намозолили глаза лесные трактиры, но им еще не доводилось видеть в натуре такой живописной вывески.
Как раз у этого вяза стояла повозка, в которую забрался Габриэль Оук, когда впервые попал в Уэзербери, но в темноте он не приметил ни вывески, ни постоялого двора.
На постоялом дворе сохранились старомодные обычаи и порядки.
Его завсегдатаи твердо усвоили целый ряд правил, а именно:
Стукни кружкой о стол, если хочешь еще выпить.
Крикни погромче, если тебе требуется табак.
Обращаясь к служанке, говори:
"Девушка".
Хозяйку зови "мамашей" и т. д. и т. п.
Джозеф вздохнул с облегчением, когда перед ним выросла приветливая вывеска, и живо остановил лошадь, решив осуществить давно уже созревшее намерение.
Мужество истощилось у него до последней капли.
Поставив лошадь головой вплотную к зеленому холмику, он вошел в трактир опрокинуть кружку эля.
Он спустился в кухню постоялого двора, пол которой был на ступеньку ниже коридора, в свою очередь находившегося ступенькой ниже большой дороги. И что же узрел Джозеф, к своей несказанной радости? Два медно-красных диска - физиономии мистера Джана Коггена и мистера Марка Кларка.
Почтенные обладатели самых вместительных глоток во всей округе сидели нос к носу за круглым трехногим столиком, который был обнесен железной закраиной, дабы случайно не сбросили на пол кружки и стаканы. Приятели напоминали заходящее солнце и поднимающуюся над горизонтом полную луну, умильно взирающие друг на друга.
- Ба! Да это старина Пурграс! - воскликнул Марк Кларк.
- Ей-ей, твой вид, Джозеф, не делает чести харчам твоей хозяйки.
- Всю дорогу у меня была страсть какая бледная спутница, - отвечал Джозеф, невольно вздрагивая и выражая на лице покорность судьбе.
- И по правде сказать, мне стало не по себе.
Ей-богу, я даже позабыл вкус колбасы и запах эля, только рано поутру глотнул самую малость.
- Так выпей, Джозеф, не томи себя, - сказал Когген, протягивая ему жбан с перехватом, полный на три четверти
Джозеф пил небольшими глотками, потом стал глотать еще медленнее и наконец проговорил, опуская жбан на стол: - А славно выпить, очень даже славно, на душе стало вроде веселей, ведь подумать только, какое печальное дело мне препоручили!
- И впрямь выпивка - утешение для души, - отозвался Джан; видно было, что он так усвоил эту затасканную истину, что слова сами собой сорвались у него с языка; подняв кружку, Когген медленно откинул голову назад и в предвкушении блаженства зажмурил глаза, чтобы его не отвлекали окружающие предметы.
- Что ж, ехать, так ехать, - вздохнул Пурграс.
- Хоть я бы и не прочь пропустить с вами еще кружку. Но люди могут потерять ко мне доверие, ежели увидят меня здесь.
- А куда ты держишь путь, Джозеф?
- Назад, в Уэзербери.
Там у меня в повозке бедняжка Фанни Робин, без четверти пять мне надобно подвезти ее к воротам кладбища.
- А! Слыхал, слыхал, заколотили, бедную, в ящик.
За гроб, должно, заплатил приход. А уж за колокольный звон и за могилу платить некому. - Приход заплатит полкроны за могилу, а шиллинг за трезвон не станет платить, потому как трезвон - это роскошь, а уж без могилы никак не обойтись.
А впрочем, я так полагаю, наша хозяйка за все заплатит.
- Хороша была девушка, пригожей не видывал!
А на кой тебе спешить, Джозеф?