Бедняжка померла, ее не воскресишь, так почему бы тебе не посидеть с нами здесь в уюте и не распить еще по кружке?
- Я бы не прочь выпить с вами, братцы мои, самый что ни на есть малюсенький наперсточек.
Но времени у меня в обрез, потому как дело - оно всегда дело.
- Валяй еще кружку!
После второй силы прибудет вдвое.
Становится этак тепло да славно, работа так и спорится, все идет как по маслу.
Слишком уж налегать на спиртное - плохое дело, еще угодишь в пекло к рогатому. Но ведь не всякому дано разбираться в напитках, а раз уж мы получили этакий дар, то будем пользоваться им на славу! - Верно! - подхватил Марк Кларк. - Милостивый господь наградил нас этим талантом, и грех зарывать его в землю.
Будь неладны все эти пасторы, да псаломщики, да учителя с их чинными чаепитиями - из-за них пошли прахом добрые старые обычаи; провалиться мне на этом месте, если люди не разучились веселиться!
- Ну, уж теперь мне и впрямь пора, - заявил Джозеф.
- Полно тебе, Джозеф! Что за ерунда!
Бедняжка померла, - так ведь? Куда же тебе спешить?
- Уж я надеюсь, что господь не взыщет с меня за мои проступки, - сказал Джозеф, снова усаживаясь.
- По правде говоря, последнее время я таки поддавался искушениям.
За этот месяц я разок напился вдрызг и в воскресенье не пошел в церковь, да вчера у меня сорвалось с языка скверное слово.
А ведь надобно думать о спасении души, о будущей жизни помышлять и не пристало тратить время попусту.
- Видать, ты ходишь в Капеллу, Джозеф?
- Да что ты! Ни в жизнь!
- Что до меня, - заявил Когген, - то я верный сын англиканской церкви.
- И я тоже, ей-богу, так! - воскликнул Марк Кларк.
- Неохота мне говорить о себе, нет у меня такого обычая, - продолжал Когген, обнаруживая склонность разглагольствовать о своих убеждениях, характерную для потребителей напитков из ячменя.
- Скажу одно: ни разу в жизни я не преступил ни одного церковного правила: пристал, как все равно пластырь, к старинной вере, в которой рожден.
Да. Вот чем хороша церковь: прихожанин может заглядывать в добрый старый трактир, и незачем ему ломать голову над всякой там премудростью.
Ну, а ежели тебе по вкусу ихние собрания, то изволь ходить в Капеллу и в ветер и в дождь и лезь из кожи вон.
Признаться, те, что ходят в Капеллу, народ башковитый.
Они навострились сочинять из головы всякие там молитвы - и о своей семье, и о тех, кто на море потерпел крушение, ну, о которых в газетах пишут.
- Навострились, что и говорить, навострились! - с воодушевлением подхватил Марк Кларк. - А вот нам, церковникам, не обойтись без молитвенников, - оробеешь перед господом богом и словечко из себя не выдавишь, язык прилипнет к гортани.
- А те, что молятся в Капелле, и впрямь со всеми святыми запанибрата, глубокомысленно изрек Джозеф.
- Да, - откликнулся Когген.
- Они-то уж, как пить дать, попадут в рай.
Ведь они трудятся в поте лица и заработают себе спасение.
Ясное дело, нам, членам церкви, далеко до них и вряд ли нас пустят в рай.
А все-таки я терпеть не могу тех, кто отступает от старой веры, чтобы наверняка попасть в рай.
По мне, это все одно, что завербоваться шпионом из-за каких-то жалких фунтов.
Вот что, люди добрые, как вымерз у меня в огороде картофель, ведь не кто другой, как наш пастор Сэрдли дал мне мешок на семена, а у него вряд ли оставался еще мешок для себя, да и купить было не под силу.
Кабы не он, не посадить бы мне ничегошеньки.
Что, по-вашему, я после этого переменю веру?
Ну, уж нет, буду держаться крепко за старину, а если уж мы все заблуждаемся - не беда! Погибать, так гуртом!
- Здорово сказано, очень даже здорово! - восхитился Джозеф.
- А все-таки, друзья, мне пора в путь, ей-богу, пора!
Пастор Сэрдли будет ждать у кладбищенских ворот, а там на дороге у меня в повозке покойница.
- Не расстраивайся, Джозеф Пурграс!
Ей-ей, пастор Сэрдли не прогневается.
Он человек Добрый. Сколько раз заставал меня в трактире, - а я немало потребил напитков за овою долгую и греховную жизнь, - но ведь он никогда не распекал меня за попойку.
Садись.
Чем дольше сидел Джозеф Пурграс, тем меньше тревожила его мысль о возложенных на него обязанностях.
Минуты неприметно скользили за минутами, и вот уже начали сгущаться вечерние тени; глаза наших собутыльников казались светящимися точками в темноте.
Часы Коггена глухо пробили у него в кармане шесть раз.
В этот миг у входа в харчевню послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и появился Габриэль Оук в сопровождении трактирной служанки со свечой в руке.
Он строго взглянул на физиономии гуляк, из которых одна была длинная, как дека скрипки, а две других - круглые, как сковородки, и все три - едва ли выразительнее означенных предметов.
Джозеф Пурграс заморгал глазами и тихонько отодвинулся в тень.