Теперь в ее груди бушевали самые противоречивые чувства, и сперва ей не захотелось поставить на ночь к себе в дом тело Фанни.
Но потом она осознала, что ею владеют предрассудки, и решила превозмочь жестокий низменный инстинкт, заглушавший в ее сердце всякое сочувствие к умершей женщине, которая до нее была дорога Трою; Батшеба по-прежнему его любила, хотя ее любовь была смертельно ранена и отравлена мрачными предчувствиями.
Минут через десять снова раздался стук в дверь.
Опять появилась Лидди. Сделав несколько шагов, она остановилась, немного помялась и сказала: - Мэриен только что слышала кое-что больно чудно_е_, только бьюсь об заклад, что это вранье.
И мы наверняка узнаем все как было через день-другой.
- Что такое?
- Да это ничуть не касается вас, мэм.
Это насчет Фанни.
То самое, что вы слыхали.
- Да я ничего не слыхала.
- Видите ли, сейчас по Уэзербери пошли недобрые слухи, будто... - Лидди подошла вплотную к своей хозяйке и медленно прошептала ей на ухо окончание этой фразы, кивнув головой в сторону комнаты, где лежала Фанни.
Батшеба вздрогнула,
- Не верю этому! - воскликнула она с жаром.
- Да и на крышке гроба написано только ее имя!
- И я не верю, мэм.
Да и мало кто верит. Будь это правда, уж мы наверняка что-нибудь да услыхали бы, - как по-вашему, мэм?
- Может, и услыхали бы, а может, и нет.
Батшеба отвернулась и стала смотреть на огонь в камине, чтобы Лидди не увидела ее лица.
Убедившись, что хозяйка больше не расположена говорить, Лидди выскользнула из комнаты, тихонько притворила дверь и отправилась спать.
В тот вечер лицо Батшебы, не сводившей глаз с огня, могло бы вызвать беспокойство даже у постороннего человека.
Батшеба и не думала торжествовать, узнав о печальной участи Фанни Робин, хотя ее можно было бы уподобить Эсфири, а соперницу - злополучной Васти, и невольно хотелось сопоставить их судьбы.
Когда Лидди вторично вошла в комнату, прекрасные глаза хозяйки смотрели на нее как-то безжизненно и устало. После того как девушка все выболтала и удалилась, в этих глазах отразилось неимоверное страдание. Немного спустя оно перешло в апатию.
Простодушная, выросшая за городом и воспитанная в старомодных правилах, Батшеба была потрясена событием, которое произвело бы лишь слабое впечатление на светскую женщину, - смертью Фанни и ее младенца (если он вправду у нее был).
Но время текло, и мысли Батшебы, вначале вялые и сумбурные, стали постепенно оживляться, разгладились мрачные складки на лбу, и выражение тревоги в глазах сменилось покоем сосредоточенного размышления. Батшеба смутно догадывалась, что смерть Фанни связана с какой-то трагической историей, в которую замешана и она сама, хотя ни Оук, ни Болдвуд даже не допускали мысли, что она обо всем догадывается.
Встреча с одинокой женщиной субботним вечером произошла без свидетелей и не вызвала никаких толков.
Оук из самых лучших побуждений пытался возможно дольше сохранить в тайне все, приключившееся с Фанни, но если б он знал, что Батшеба сама старается распутать этот узел, он не стал бы держать ее в томительной неизвестности, понимая, что ужасная правда только подтвердит ее подозрения.
Внезапно ей страстно захотелось поговорить с человеком, более сильным духом, чем она, и почерпнуть у него мужества, чтобы с достоинством перенести свалившееся на нее бремя мук и стоически перетерпеть гнетущие сомнения.
Где бы ей найти такого друга? Только не у себя в доме.
Она куда хладнокровнее всех женщин, живущих под ее кровом.
Сейчас ей хотелось одного - научиться терпеливо выжидать и воздерживаться от всяких суждений хотя бы в ближайшие часы, но некому было ее в этом наставить.
Уж не пойти ли ей к Габриэлю Оуку? Нет, она этого не сделает!
"Как стойко умеет переносить Оук все трудности жизни", - подумалось ей.
Казалось, Болдвуду доступны более глубокие, возвышенные и сильные чувства, чем Габриэлю, а между тем он до сих пор постиг не лучше ее ту простую науку, какой в совершенстве овладел Оук, доказывая это каждым своим движением и взглядом: он умел поступаться своими личными интересами ради интересов других людей и не ставил выше всего свое благополучие.
Оук вдумчиво всматривался в происходящие события, отнюдь не считая себя их центром.
Именно такой и хотелось бы ей быть!
Но ведь Оука не мучает неизвестность, от которой сейчас разрывается ее сердце.
Оук решительно все знает о Фанни - она уверена в этом.
Если она сейчас отправится к нему и задаст лишь один краткий вопрос: "Правду ли говорят люди?" - он как человек чести обязан будет ей ответить.
И она получит невыразимое облегчение.
Ей не понадобится давать ему объяснений.
Оук так ее изучил, что его не испугает никакая ее эксцентричность.
Она накинула плащ, распахнула дверь и вышла на крыльцо.
Ни один листик, ни одна ветка не шевелилась.
Воздух был все еще насыщен влагой, хотя туман уже не казался таким густым, как во вторую половину дня, и капли гулко, с правильными промежутками, почти в музыкальном ритме падали с деревьев на сухие листья, устилавшие землю. Батшеба подумала, что на воздухе ей будет легче, чем дома, и, заперев дверь, зашагала вдоль по улочке, направляясь к коттеджу, в котором теперь жил в одиночестве Габриэль, перебравшийся туда из дома Коггена, где было слишком тесно.
Она остановилась против коттеджа. Только в одном из окон нижнего этажа виднелся свет.
Ставни не были закрыты, на окне не было ни занавесок, ни штор, - как видно, хозяин помещения не слишком-то опасался воров или любопытных взглядов.
В окне она увидела Габриэля, он читал, сидя за столом. Она могла отчетливо его разглядеть, - он сидел неподвижно, подперев рукой белокурую кудрявую голову, и лишь по временам снимал нагар со свечи, стоявшей подле него.
Наконец он взглянул на часы, очевидно, удивился, что уже так поздно, захлопнул книгу и встал.
Она поняла, что он собирается ложиться спать, и если стучать, то надо сию же минуту.
Увы! Куда девалась ее решимость!