Он пошел поглядеть в чем дело.
- А!
Так Габриэль был здесь нынче утром?
- Да, он только заглянул мимоходом, как бывало раньше, - последнее-то время он перестал к нам заходить.
Но прежде, когда вода падала с колокольни, она барабанила по камням, а тут звук был совсем другой, - как будто кипел горшок, прямо на диво!
Будучи не в силах читать, думать или работать, Батшеба попросила Лидди остаться и позавтракать с нею.
Ребячливая девушка то и дело возвращалась к недавним событиям.
- Вы не хотите пойти к церкви, мэм?
- Право, не знаю, - отвечала Батшеба.
- Я думала, вам захочется взглянуть, куда положили Фанни.
Из вашего окна не видать этого места, его закрывает дерево.
Батшеба смертельно боялась встретиться с мужем.
- Что, мистер Трой ночевал дома? - осведомилась она.
- Нет, мэм. Мне думается, он поехал в Бедмут.
Бедмут!
Это название сразу же вызвало образ Троя и напомнило о его поступках; но теперь их разделяло расстояние в пятнадцать миль.
Ей было крайне неприятно расспрашивать Лидди о муже, и до сих пор она старательно избегала этого, но теперь уже весь дом знал, что они крепко поссорились, незачем было скрывать правду.
Батшеба дошла до такого состояния, когда человек перестает считаться с общественным мнением.
- Почему ты думаешь, что он поехал туда? - спросила она.
- Нынче утром, еще до завтрака Лейбен Толл видел его на Бедмутской дороге.
Батшеба сразу же испытала облегчение, - за последние сутки она утратила свою молодую жизнерадостность, не приобретя взамен философского спокойствия зрелых лет, - и ей захотелось немного прогуляться.
И вот, позавтракав, она надела шляпу и направилась к церкви.
Было девять часов, люди, перекусив, уже вернулись на работу, и едва ли она могла бы кого-нибудь встретить на дороге.
Зная, что Фанни похоронили в углу кладбища, предназначенном для отверженных (как говорили в приходе: "позади церкви"), в том месте, которого не было видно с дороги, она не удержалась от искушения поглядеть на могилу, хотя испытывала какой-то неизъяснимый страх.
Она не могла отделаться от мысли, что огонек, мелькавший ночью между деревьями, имеет какое-то отношение к ее сопернице.
Батшеба обогнула контрфорсы колокольни и увидела плиту с пустым углублением и надгробный памятник из мрамора с нежными прожилками, весь забрызганный, грязью, ту самую картину, на которую два часа назад смотрел ушедший отсюда Трой.
С другой стороны могилы стоял Габриэль.
Его взор был тоже устремлен на памятник; Батшеба подошла так бесшумно, что он не заметил ее.
Она не сразу разглядела имя Фанни на величавом обезображенном памятнике и оглядывалась по сторонам, разыскивая убогий холмик, какой в таких случаях насыпают над могилой.
Потом она проследила глазами за взглядом Оука и прочла начальные слова надписи:
"ПОСТАВЛЕН ФРЭНСИСОМ ТРОЕМ В ПАМЯТЬ ДОРОГОЙ ЕГО СЕРДЦУ ФАННИ РОБИН..."
Тут Оук увидал Батшебу и пытливо на нее поглядел; его до крайности удивило, что памятник поставлен Троем, и ему хотелось знать, как она к этому отнесется.
Но она была не слишком взволнована; душевные потрясения, казалось, стали заурядным явлением в ее жизни. Она поздоровалась с Габриэлем и попросила его взять оставленную Троем лопату и засыпать углубление землей.
Пока Оук исполнял ее желание, Батшеба подобрала цветы и принялась их рассаживать, расправляя корешки и разглаживая листочки с той нежной заботливостью, с какой женщины обычно обращаются с растениями, которые словно чувствуют это и хорошо принимаются.
Затем она велела Оуку сказать церковному сторожу, чтобы тот отвел в сторону нависший прямо над ними свинцовый желоб под пастью химеры, во избежание в будущем подобного несчастья.
Чувствуя, что у нее в сердце нет любви и осталась одна лишь горечь, вызванная инстинктивной ревностью, Батшеба нарочито проявляла великодушие; под конец она даже стерла с памятника пятна грязи, как будто ей нравились написанные на нем слова, и отправилась домой.
ГЛАВА XLVII
ПРОИСШЕСТВИЕ У МОРСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ
Трой брел по направлению к югу.
У него было немало оснований искать пристанища где угодно, только не в Уэзербери: и отвращение к однообразной жизни фермеpa, и горестное воспоминание о той, что лежала на кладбище, и раскаяние, и неприязнь к жене.
Вспоминая печальные обстоятельства кончины Фанни, он знал, что никогда не забудет этой картины и теперь ему уже невозможно жить в доме Батшебы.
К трем часам дня он приблизился к гряде однообразных холмов, которая тянется вдоль берега моря, образуя барьер, отделяющий обработанную область внутри страны от сравнительно пустынной прибрежной полосы.
Прямо перед ним вставал склон холма в добрую милю длиной, на который взбегала прямая белая дорога; передний и задний склоны постепенно сближались, смыкаясь на уходящей в небо вершине конуса, примерно на высоте двух миль.
На всем протяжении этого унылого косогора нельзя было обнаружить в этот ослепительный день ни одного живого существа. Трой взбирался на холм по крутой дороге, усталый и подавленный, - такого состояния ему уже много лет не приходилось переживать.
Воздух был теплый и влажный, и вершина холма, казалось, все отступала, по мере того как он поднимался.
Наконец он добрался до перевала, и еще невиданная величавая картина вдруг поразила его, как некогда поразил взор Бальбоа открывшийся перед ним Тихий океан.
Необъятное море, кое-где прочерченное легкими линиями, словно выгравированными на его стальной глади, расстилалось до самого горизонта, а справа близ порта Бедмут заходящее солнце разметало по морю свои лучи; на его блистающей, словно отполированной, поверхности медленно гасли краски.
Ни в небе, ни на земле, ни на море глаз не улавливал ни малейшего движения, кроме вскипанья у ближайших скал молочно-белой пены, обрывки которой, как языки, лизали прибрежные камни.
Спустившись с холма, он очутился в небольшой бухте, окруженной скалами.
Трой стряхнул уныние, решил отдохнуть и выкупаться, а потом уже идти дальше.