Он играл с увлечением и за полчаса собрал пенсами изрядную сумму, которая для неимущего человека представляла собой маленький капитал.
Порасспросив людей, он узнал, что на другой день такая же ярмарка найма будет в Шоттсфорде.
- А далеко ли до Шоттсфорда?
- Миль десять от Уэзербери.
"Уэзербери!
Куда уехала Батшеба тому назад два месяца!"
Это известие вдруг словно озарило все кругом, как если бы ночь превратилась в ясный день.
- А сколько отсюда до Уэзербери?
- Миль пять, шесть.
Батшеба, наверно, уже давно уехала из Уэзербери, и все же для Оука это место обладало такой притягательной силой, что он только потому и решил попытать счастья на Шоттсфордской ярмарке, что это было неподалеку от Уэзербери.
Да и народ в Уэзербери такой, что посмотреть любопытно.
Если верить молве, так других таких смельчаков, удачливых, озорных и веселых, во всем графстве не сыщешь.
Оук решил, что ему по пути в Шоттсфорд можно будет переночевать в Уэзербери, и, не долго думая, свернул на проселочную дорогу, которая, как ему сказали, вела прямо к этому селению.
Дорога шла через заливные луга, по которым там и сям бежали ручьи; вода в них, подернутая рябью, струилась посредине бороздой и набегала складками по краям, а там, где течение убыстрялось, на поверхности выступали клочья белой пены, которые, невозмутимо покачиваясь, спокойно скользили по воде.
Затем дорога пошла вверх, мертвые сухие листья взметались и кружили, подхваченные ветром, и со стуком падали на землю; маленькие птахи в изгородях шелестели перышками, устраиваясь поудобнее на ночь, и замирали, когда Оук проходил мимо, а если он останавливался поглядеть на них, они снимались с места и улетали.
Путь его лежал через Иелберийский лес, где глухари и фазаны уже садились на ночлег и слышались надтреснутые "ку-юк, ку-юк" фазана-самца и захлебывающееся посвистывание курочек.
Он прошел всего три или четыре мили, а кругом, куда ни кинь глаз, уже все окуталось черной густой мглой.
Когда он спустился с Иелберийского холма, он с трудом различил в двух шагах от себя крытую телегу, стоявшую под большим деревом на обочине дороги.
Приблизившись, он увидел, что телега без лошади и кругом ни души.
По-видимому, телегу оставили здесь на ночь, потому что, кроме растрепанной вязанки сена на дне, в ней больше ничего не было.
Габриэль уселся на дышло и стал раздумывать, как ему поступить.
Он рассчитал, что прошел больше половины пути, а так как он с раннего утра был на ногах, его сейчас сильно прельщало растянуться на сене в телеге вместо того, чтобы тащиться в Уэзербери и там платить за ночлег.
Он доел последний оставшийся у него ломоть хлеба с мясом, запил несколькими глотками сидра из бутылки, которую он предусмотрительно взял с собой, и залез в покинутую телегу.
Разворошив часть сена, он улегся на него, а остальным, насколько удалось нащупать в темноте, накрылся с головой, как одеялом, и почувствовал себя так уютно, как никогда в жизни.
Конечно, для такого человека как Оук, склонного гораздо больше других копаться в самом себе, трудно было отделаться от горьких мыслей в теперешнем его положении.
Итак, размышляя о своих любовных и пастушеских горестях, он вскоре уснул, ибо пастухи, как и моряки, наделены исключительным даром - они могут вызвать к себе бога сна, а не дожидаться, когда он соизволит сойти,
Оук не имел представления, сколько времени он спал, когда, вдруг проснувшись, обнаружил, что телега движется.
Она катила по дороге с очень большой скоростью для безрессорного экипажа, и Оук проснулся с неприятным ощущением барабанного боя в висках, оттого что голова его колотилась о дно телеги.
Тут он услышал голоса, доносившиеся с передка телеги.
В полном недоумении (которое у человека преуспевающего, наверно, перешло бы в испуг нет лучшего лекарства от страха, чем несчастье) Габриэль осторожно выглянул из-под сена, и первое, что он увидел, были звезды у него над головой.
Большая Медведица уже почти стояла под прямым углом к Полярной звезде, из чего он заключил, что время близится к девяти, - значит, он проспал два часа.
Это маленькое астрономическое вычисление не стоило ему никаких усилий, он произвел его, стараясь бесшумно повернуться, чтобы по мере возможности выяснить, к кому это он попал в руки.
Впереди смутно виднелись две фигуры, сидевшие, свесив ноги, на облучке; один из сидящих правил.
Габриэль сразу догадался, что это хозяин телеги, возчик, и что оба они, должно быть, как и он, возвращаются с ярмарки в Кэстербридже.
Между ними шел разговор, и Габриэль услышал его продолжение.
- Так-то оно так, ничего не скажешь, пригожая, ладная бабенка.
Да ведь это что, видимость одна, поглядеть приятно, а вот нрав у них, у этих пригожих, - не приведи бог, вот уж гордыня сатанинская.
- М-да, похоже, что так, похоже, что так, Билли Смолбери.
Это произнес сильно дребезжащий голос. Таким он, по-видимому, был от природы, но это присущее ему свойство усиливалось тряской и толчками телеги, действие коих явно отражалось на голосовых связках говорившего.
А говорил тот, который держал вожжи.
- Так про нее все и говорят - спесивая бабенка!
- Ну, ежели так, я на нее и глаз не смогу поднять.
Где уж мне, упаси бог, - кхе-кхе-кхе!
Я человек робкий!
- М-да, уж так-то собой кичится!
Говорят, всякий раз на ночь, перед тем как спать лечь, в зеркало смотрится, чтобы чепчик как следовает надеть.
- А сама незамужняя!
Надо же!
- А еще говорят, на фортепианах играет!
Любой церковный мотив на такой лад разделает, что за самую тебе разудалую песню сойдет, слушаешь - душа радуется.