ГЛАВА LI
БАТШЕБА БЕСЕДУЕТ СО СВОИМ ПРОВОЖАТЫМ
Было условлено, что, когда Батшеба поедет домой, Оук займет место Пурграса в ее экипаже и отвезет ее в Уэзербери; к вечеру у Джозефа обнаружились признаки его давнишней болезни - "двоящегося глаза", и он не мог справиться с обязанностями кучера и защитника дамы.
Но Оук был так занят и ему предстояло еще столько хлопот с болдвудскими овцами, часть которых еще не была продана, что Батшеба, не говоря ни слова Оуку и вообще никому, решилась ехать домой одна (ей уже не раз случалось возвращаться одной с кэстербриджского рынка), всецело доверившись своему ангелу-хранителю.
Однако, встретив случайно (как ей думалось) фермера Болдвуда в закусочной, она не смогла отказаться, когда он предложил сопровождать ее верхом.
Незаметно сгустились сумерки, но Болдвуд уверял, что нечего тревожиться, так как луна взойдет через каких-нибудь полчаса.
Тотчас после происшествия в палатке она поднялась и направилась к выходу, не на шутку испуганная и искренне благодарная своему старому поклоннику за его помощь; правда, она жалела, что нет Габриэля, с которым предпочла бы ехать, - это было бы и приятнее и приличнее, ведь он был ее управителем и слугою.
Но что поделаешь! Ей ни за что не хотелось обижать Болдвуда, перед которым она чувствовала себя виноватой. Когда поднялась луна и подали двуколку, Батшеба двинулась в путь; она пересекла вершину холма и стала спускаться по извилистой дороге, которая, казалось, уходила куда-то во мрак и в небытие: луна стояла на одном уровне с ярко озаренным холмом и впереди разверзлась черная пропасть, бескрайняя, как мир.
Болдвуд вскочил на коня и поскакал вслед за Батшебой.
Они спустились в низину; звуки долетали до них с вершины холма, словно голоса небожителей, а огни ярмарки казались кострами какого-то небесного лагеря.
Вскоре они миновали подвыпивших гуляк, слоняющихся у подножия холма, пересекли Кингсбир и выехали на большую дорогу.
Непогрешимый инстинкт уже давно подсказал Батшебе, что фермер по-прежнему ее боготворит, и она чувствовала к нему искреннее расположение.
Вечером ее огорчил его убитый вид, она вспомнила о своем безрассудстве, и ей захотелось, как хотелось с год назад, загладить свою вину.
Испытывая жалость к этому неизбывно мрачному человеку, столь постоянному в своем чувстве и немало потерпевшему из-за нее, Батшеба выказывала ему внимание, которое можно было принять за нежность, и бедняга снова стал предаваться сладостным мечтам о семилетнем служении Иакова.
Вскоре ехавший в арьергарде Болдвуд под каким-то предлогом догнал Батшебу и поскакал бок о бок с ней.
Они проехали две-три мили при лунном свете, перекидываясь через колесо двуколки отрывочными фразами, - говорили о ярмарке, о хозяйстве, о незаменимости Оука и о прочих безразличных предметах, как вдруг Болдвуд спросил ее напрямик:
- Миссис Трой, вы когда-нибудь выйдете опять замуж?
Прямо и внезапно поставленный вопрос явно смутил ее, и она ответила не сразу.
- Я никогда серьезно об этом не задумывалась.
- Понимаю вас.
Но ведь уж скоро год, как умер ваш супруг...
- Вы забываете, что смерть его так и не была окончательно установлена, и возможно, что он жив. Поэтому меня едва ли можно назвать вдовой, возразила она, хватаясь за первый пришедший ей в голову предлог.
- Вы говорите, смерть не была окончательно установлена, а между тем она доказана достаточно убедительно.
Один человек видел, как он тонул.
Никто из здравомыслящих людей не сомневается в его смерти, я полагаю, также и вы, мэм.
- Да, теперь я в этом не сомневаюсь, а не то поступала бы совершенно иначе, - мягко ответила она.
- Вначале у меня была какая-то странная, безотчетная уверенность, что он не погиб. Потом мне приходили в голову разные объяснения.
Но хотя я убеждена, что больше никогда его не увижу, я не собираюсь снова выходить замуж.
Я заслуживала бы осуждения, если бы допустила такую мысль.
Некоторое время они помолчали. Теперь они ехали по глухой дороге, пересекавшей большак; слышно было только, как поскрипывает под Болдвудом седло и постукивают рессоры двуколки.
Но вот Болдвуд прервал молчание:
- Помните, как я нес вас в обмороке в гостиницу "Королевский щит"?
У всякого пса бывает свой праздник, - так это был мой.
- Знаю, знаю все, - поспешно отозвалась она.
- Всю жизнь буду жалеть, что я потерял вас, что так сложились обстоятельства.
- И я тоже очень жалею, - проговорила она и тут же поправилась: Видите ли, я жалею, что вы могли подумать, будто я...
- Я всегда с какой-то печальной радостью думаю о прошлом... Тогда я был для вас чем-то - до того, как _он_ стал для вас всем, и вы были _почти_ моей.
Но, конечно, все это не имеет значения.
Я никогда не нравился вам.
- Напротив. И к тому же я вас уважала. - Ну, а теперь?
- То же самое.
- Что же именно?
- О чем вы меня спрашиваете?
- Я нравлюсь вам или же вы просто уважаете меня?
- Не знаю, право... Никак не могу сказать.
Трудно женщине говорить о своих чувствах на языке, который создали главным образом мужчины для выражения своих чувств.
Я поступила с вами легкомысленно, непростительно, очень дурно.
Всю жизнь буду об этом сожалеть.
Если б я только могла как-нибудь загладить свою вину, я с радостью бы это сделала.
Но это было невозможно.