- Помолчав несколько минут, он прибавил: - Хорошо, до тех пор я не буду с вами заговаривать об этом.
Батшеба переживала необычное состояние, доказывающее, в какой мере душа является рабой тела, как велика зависимость бесплотного духа от осязаемой плоти и крови.
Можно без преувеличения сказать, что она испытывала воздействие посторонней силы, которая подавляла ее волю, вынуждая дать столь необычное обещание на много лет вперед, и даже внушала ей мысль, будто она обязана это сделать.
Когда прошло несколько недель после их ночной беседы и стало приближаться рождество, она начала не на шутку тревожиться.
Однажды у нее случайно завязался дружеский разговор с Габриэлем о ее затруднениях. Беседа принесла некоторое облегчение Батшебе, но это было безрадостное чувство, оставившее привкус горечи.
Она проверяла с Оуком какие-то счета, когда за работой речь зашла о Болдвуде, и Габриэль по какому-то поводу сказал: - Он никогда не забудет вас, мэм, никогда!
Тут непроизвольно вырвалась наружу ее тревога, она рассказала ему, какая на нее свалилась неприятность, чего домогается от нее Болдвуд и как он надеется на ее согласие.
- Как это ни печально, - мрачно сказала она, - но мне придется, на счастье иль на пагубу, все же дать ему согласие, и вот по какой причине... (Этого еще никто не знает.) Я думаю, что если не дам ему слова, он сойдет с ума.
- Неужто так? - серьезно спросил Габриэль.
- Да, я в этом уверена, - продолжала она в порыве какой-то безудержной откровенности, - и видит бог, это ничуть не льстит моему самолюбию, напротив, я расстроена, я потрясена до глубины души, дело в том, что судьба этого человека в моих руках.
Его будущее зависит от того, как я с ним обойдусь.
Ах, Габриэль, меня бросает в дрожь при мысли о такой ответственности, - это прямо-таки ужасно!
- Что ж, мэм, могу повторить то, что я уж сказывал вам раньше, проговорил Оук. - Он только и живет, что мечтами о вас. Но мне думается, все это не так уж страшно, как вам сдается.
Вы сами знаете, он всегда был угрюмый да нелюдимый, такой уж у него нрав.
Но раз уж дело так обернулось, то почему бы вам не дать ему условного обещания?
На вашем месте я бы дал.
- Но хорошо ли это будет?
В прошлом мне случалось поступать опрометчиво, и я знаю, что женщина, которая у всех на виду, должна быть особенно осмотрительной, чтобы сохранить уважение людей, - и я хочу, очень хочу действовать осторожно.
Подумать только, шесть лет! Да за это время мы все можем умереть, и потом не исключена возможность, что вернется мистер Трой.
Я все обдумала и вижу, до чего нелеп этот план!
Ну, разве это не безумие, Габриэль?
Не могу понять, как это ему взбрело в голову!
Но нет ли тут чего-нибудь неподобающего?
Вы должны знать... ведь вы старше меня.
- На восемь лет старше, мэм.
- Да, на восемь лет... Ну, что же, по-вашему, это дурно?
- Пожалуй, это будет необычный сговор между мужчиной и женщиной, но, по мне, тут нет ничего дурного, - медленно проговорил Оук.
- Вот только одно заставляет призадуматься, следует ли вам за него выходить, - он вам не мил... так я полагаю...
- Да, можете не сомневаться, о любви нет и речи, - отрезала она...
- Я не могу полюбить никого на свете, любовь для меня уже невозможна, окончательно изжита, совершенно неприемлема и достойна презрения!
- Ну, ежели у вас нет любви, то мне думается, не будет ничего дурного в сговоре с ним.
Вот если бы вам загорелось поскорее избавиться от тяготы, какая на вас свалилась, когда пропал ваш муж, то было бы худо; но этакий спокойный сговор с человеком, которому вы хотите оказать великую милость, по мне, совсем другое дело.
Тяжкий грех, я полагаю, - это домогаться брака с человеком, которого не любишь от всей души.
- Да, это так, и я готова нести расплату, - твердо сказала Батшеба.
Знаете, Габриэль, меня до сих пор мучает совесть, что я по глупому легкомыслию причинила ему такой вред.
Ведь не подшути я тогда над ним, ему и в голову бы не пришло свататься за меня.
Ах, если б я могла откупиться от него деньгами и снять грех со своей души!..
Но такой долг можно погасить только одним способом, и как честный человек я обязана это сделать, не думая о себе.
Когда повеса проиграется в пух и прах, он все-таки должен расплатиться с долгами, как это ему ни трудно.
Я и была таким повесой и теперь спрашиваю вас вот о чем: вы знаете, что раньше, чем через семь лет, я не поборю сомнений и не выйду замуж, да это и запрещается законом, - ведь мой муж считается только в безвестной отлучке, - так скажите по совести, имею ли я право дать обещание Болдвуду и тем самым искупить свою вину, ведь это будет искупление?
Мне ужасно неприятен брак при таких обстоятельствах, и я не хочу идти по стопам чересчур сговорчивых женщин.
- Мне думается, тут самое главное, верите ли вы, как и все мы, что ваш муж умер.
- Теперь я больше не сомневаюсь, - ведь, будь он жив, за это время он непременно бы вернулся, уж я знаю почему.
- Ну, тогда по божьему закону вы вправе думать о замужестве, как и любая вдова, через год после смерти мужа.
Но почему бы вам не спросить совета мистера Сэрдли, как вам обойтись с мистером Болдвудом?
- Нет, когда мне надо что-нибудь выяснить, я обращаюсь к человеку с широким кругозором и никогда не иду к профессионалу.
О судебном деле я советуюсь с пастором, о лечении - с юристом, о хозяйственном деле - с врачом, а когда речь идет о нравственности, мне важно мнение моего управителя, то есть ваше.
- Ну, а о сердечных делах?
- Мое собственное.
- Боюсь, ваше рассуждение малость прихрамывает, - сказал Оук, улыбаясь своей серьезной улыбкой.