Она ничего не ответила и тут же ушла, бросив ему:
- До свидания, мистер Оук.
Она говорила с ним вполне откровенно, и ответ Габриэля ее удовлетворил, она как будто и не ждала ничего другого.
Но вместе с тем в глубине своей сложной души она ощутила легкую боль разочарования, хотя ни за что не призналась бы себе в этом.
Оук ни разу не высказал желания видеть ее свободной и жениться на ней, ни разу не сказал:
"Я готов ждать вас, как и он".
Вот что ее уязвило!
Она, конечно, не стала бы внимать таким речам.
О нет, ведь она сама все время утверждала, что ей не подобает помышлять о будущем. Да и Габриэль был слишком беден, чтобы говорить с ней о чувствах.
А все-таки он мог бы намекнуть на свою старую любовь и мимоходом спросить как бы в шутку, не позволит ли она ему заговорить на эту тему.
Это понравилось бы ей, было бы приятно, пожалуй, даже очень приятно, и уж она сумела бы этаким ласковым и безобидным тоном ответить ему: "нет".
Но, услыхав такой холодный совет, которого она, впрочем, и добивалась, наша героиня весь день не могла отделаться от чувства горькой досады.
ГЛАВА LII
ПУТИ СКРЕЩИВАЮТСЯ
Наступил рождественский сочельник, и в Уэзербери только и было толков что о празднестве, которое задавал в этот вечер Болдвуд.
Удивление всего прихода вызвал не званый ужин, что было не редкостью на рождество, а тот факт, что его устраивал Болдвуд.
Это известие всем показалось диким, невероятным, как если бы они услыхали, что затевается партия в крокет в одном из приделов собора или что всеми уважаемый судья выступит на подмостках.
Всем было ясно, что идут приготовления к развеселому празднику.
В этот день был принесен из лесу огромный пук омелы, которую и повесили в холле старого холостяка.
Затем появились охапки падуба и плюща.
С шести часов утра и далеко за полдень в кухне со свистом вздымалось пламя, рассыпая во все стороны искры, и котел, сковородка и трехногий горшок проступали сквозь дым в глубине очага, как Седрах, Мисах и Авденаго в печи вавилонской, а впереди на веселом огне непрерывно жарилось мясо и приготовлялись всевозможные соусы.
Когда день стал клониться к вечеру, в большом длинном холле, из которого вела наверх лестница, зажгли камин и вынесли всю лишнюю мебель, освободив место для танцев.
В этот вечер в камине должен был торжественно пылать нераспиленный ствол дерева, до того громоздкий, что его невозможно было ни принести, ни вкатить в холл, и перед началом празднества четверо мужчин втащили его и водворили на место с помощью цепей и рычагов.
Несмотря на все это, в доме не чувствовалось атмосферы беззаботного веселья.
Хозяин раньше никогда не устраивал такого празднества, и теперь все совершалось как бы по принуждению.
Затевались какие-то грандиозные развлечения, все делалось руками равнодушных наемников, и, казалось, в комнатах витает какая-то зловещая тень и шепчет, что все происходящее чуждо этому дому и его одинокому обитателю и не приведет к добру.
В это время Батшеба находилась у себя в комнате и одевалась к торжеству.
По ее требованию Лидди принесла две свечи и поставила их по обе стороны зеркала.
- Не уходи, Лидди, - сказала Батшеба с оттенком робости.
- Я как-то глупо взволнована, сама не знаю почему.
До чего мне не хочется идти на этот бал, но теперь уже никак не отвертишься!
Я не виделась с мистером Болдвудом с осени, когда обещала встретиться с ним на рождество и поговорить об одном важном деле, но мне и в голову не приходило, что все так обернется.
- Все-таки на вашем месте я бы пошла, - сказала Лидди, которая отправлялась вместе с ней, так как Болдвуд приглашал всех без разбора.
- Да, конечно, я должна показаться, - согласилась Батшеба.
- Ведь праздник затеяли ради меня, и мне это ужасно неприятно.
Смотри, не болтай, Лидди!
- Не буду, мэм. Так это все ради вас, мэм?
- Да.
Я виновница торжества.
Если б не я, не было бы и в помине праздника.
Больше я не стану объяснять, да и нет ничего такого, что б нужно было бы объяснять.
Лучше бы мне никогда не приезжать в Уэзербери!
- Грешно так говорить, разве можно желать себе чего-нибудь дурного?
- Нет, Лидди.
С тех пор как я здесь, на меня так и сыплются неприятности, и, возможно, этим вечером стрясется еще какая-нибудь беда.
Принеси мне, пожалуйста, мое черное шелковое платье и посмотри, хорошо ли оно на мне сидит.
- А разве вы не снимете траур, мэм?
Вы вдовеете уже четырнадцать месяцев, и в такой вечер уж можно бы надеть что-нибудь повеселее.
- А зачем?
Нет, я появлюсь, как всегда, в черном, потому что, если я надену светлое платье, обо мне поднимутся разговоры и все вообразят, будто я веселюсь, а у меня на сердце камень.