- В такой холодный вечер вам следовало бы одеться потеплей.
Я вам советую, идите-ка вы домой.
- О нет, нет.
Пожалуйста, я вас прошу, идите своей дорогой и оставьте меня здесь одну.
Большое вам спасибо за то, что вы так сказали.
- Хорошо, я пойду, - сказал он и прибавил нерешительно: - Раз вы сейчас в таком трудном положении, может, вы не откажетесь принять от меня вот этот пустяк?
Тут всего-навсего шиллинг, все, что я могу уделить.
- Да, не откажусь, - с глубокой признательностью ответила незнакомка.
И протянула руку. Габриэль протянул свою.
И в тот момент, когда она, коснувшись его руки, повернула свою ладонью вверх, Габриэль, взяв ее руку в темноте, чтобы положить монету, нечаянно нащупал ее пульс.
Он бился с трагической напряженностью.
Ему нередко случалось нащупывать такой учащенный, жесткий, прерывистый пульс у своих овец, когда пес загонял их до изнеможения.
Это говорило о чрезмерном расходовании жизненной энергии и сил, а их, судя по хрупкому сложению девушки, было у нее и так слишком мало.
- Что с вами такое?
- Ничего.
- Что-то, должно быть, есть?
- Нет, нет, нет.
Пожалуйста, не проговоритесь, что видели меня.
- Хорошо, буду молчать.
Доброй вам ночи.
- Доброй ночи.
Девушка осталась стоять, не двигаясь, прислонясь к дереву, а Габриэль пошел вниз по тропинке к селению Уэзербери, или Нижней Запруде, как его здесь называли.
У него было такое чувство, как будто он соприкоснулся вплотную с каким-то безысходным горем, когда рука этого маленького, хрупкого существа легла в его руку.
Но на то и разум, чтобы не поддаваться минутным впечатлениям, и Габриэль постарался забыть об этой встрече.
ГЛАВА VIII
СОЛОДОВНЯ. ПОГУТОРИЛИ. НОВОСТИ
Солодовня Уоррена была со всех сторон обнесена старой стеной, густо поросшей плющом, и хотя в этот поздний час от самого дома мало что было видно, его темные резкие очертания, отчетливо выступавшие на вечернем небе, достаточно красноречиво изобличали его назначение и свойства.
Покатая соломенная крыша, свисавшая бахромой над стенами, сходилась в середине углом, увенчанным небольшим деревянным куполом наподобие фонаря и обнесенным со всех четырех сторон решетчатыми навесами, из-под которых, медленно расплываясь в ночном воздухе, струился пар.
Оков в доме спереди не было, и только через маленький, заделанный толстым стеклом квадратик над входной дверью, пробивались полосы красноватого света, которые тянулись через двор и ложились на увитую плющом стену.
Изнутри доносились голоса.
Оук долго шарил рукой по двери, как ослепший Елима-волхв. Наконец он нащупал кожаный ремешок и потянул за него; деревянная щеколда откинулась, и дверь распахнулась.
Внутри помещение было освещено только красным жаром сушильной печи, свет которой струился низко над полом, словно свет заходящего солнца, и отбрасывал вверх колеблющиеся искаженные тени сидящих людей.
Каменные плиты пола стерлись от времени, от входной двери к печи протопталась дорожка, а кругом образовались углубления и впадины.
У одной стены стояла длинная скамья из неструганого дуба, закруглявшаяся с обеих сторон, а в глубине, в углу, узкая кровать, накрытая одеялом, где спал, а частенько полеживал и днем хозяин-солодовник.
Старик хозяин сидел сейчас прямо против огня; белые как снег волосы и длинная белая борода, закрывавшая его согбенное туловище, казалось, разрослись на нем, как мох или лишайник на старой безлиственной яблоне.
На нем были штаны, подвернутые до колен, и башмаки на шнурках; он сидел, уставившись в огонь.
Воздух, пропитанный сладким запахом свежего солода, ударил Габриэлю в нос.
Разговор (говорили, по-видимому, о возможной причине пожара) сразу прекратился, и все до одного уставились на него оценивающим, критическим взором, при этом так сильно наморщив лоб и сощурившись, как если бы от него исходил ослепительный свет, слишком яркий для глаз.
После того как процесс обозревания завершился, несколько голосов глубокомысленно протянуло:
- А ведь это, надо быть, новый пастух, не иначе, он самый.
- А мы слышим - то ли щеколду шарят, то ли лист сухой занесло, шуршит, - сказал кто-то.
- Входи, пастух, добро пожаловать, мы все тебе рады, хоть и не знаем, как тебя звать.
- Меня, добрые люди, зовут Габриэль Оук.
Услышав это, старик солодовник, сидевший возле сушильни, медленно повернулся - так поворачивается старый заржавленный крав.
- Не внук ли Гэба Оука из Норкомба? Нет, быть не может! Это восклицание не следовало понимать буквально, всем было ясно, что оно выражало крайнюю степень изумления.
- Мой отец и дед оба носили имя Габриэль, - невозмутимо ответил пастух.
- То-то мне там на скирде показалось, будто лицо знакомое.
А как ты сюда-то попал, где ты живешь, пастух?
- Да вот думаю здесь обосноваться, - отвечал Оук.
- Ведь я твоего деда с да-авних лет знал, - продолжал солодовник, и казалось, слова у него теперь вылетали сами собой, словно от толчка, сила которого еще продолжала действовать.