Да, сладко я пивал в этом доме!
Помнишь, Джекоб?
Ты ведь туда со мной хаживал?
- Как же, помню, помню.
А еще мы с тобой, помнишь, в духов день в "Оленьей голове" пили. Ох, и здорово же мы тогда насосались! - Было дело.
Но ведь питье питью рознь, а вот ежели по-благородному пить, без греха, так чтобы нечистый тебе с каждым словом на язык не подвертывался, нигде мне, так хорошо не пилось, как на кухне у фермера Эвердина.
Там не то что чертыхнуться, слова бранного обронить не смели, даже когда все уж до того допивались, что всяк не помнил, что городил; а ведь тут-то тебя бес за язык и тянет, в самый бы раз душу отвести!
- Верно, - подтвердил солодовник, - природа - она своего требует; выругаешься, и словно на душе легче; стало быть, надобность такая, без этого на свете не проживешь.
- Но Чарлотт ничего такого не допускала, - продолжал Когген, - упаси бог, чтобы при ней помянуть всуе... ах, бедная Чарлотт, кто знает, посчастливилось ли ей на том свете, попала ли ее душенька в рай!
Не больно-то ей в жизни везло и там, может, не тот жребий выпал, и мается она, горемычная, в преисподней.
- А кто из вас знал родителей мисс Эвердин, ее отца и мать? осведомился пастух, которому приходилось делать некоторые усилия, чтобы удержать разговор вокруг интересующего его объекта.
- Я знал их мало-мало, - отозвался Джекоб Смолбери, - только они оба городские были, здесь не жили.
Давно уже оба померли.
Ты-то их помнишь, отец, что они были за люди?
- Да он-то так себе, неприметный был, не ахти какой, - сказал солодовник, - а она видная собой.
Он так за ней и ходил, сам не свой, покуда не поженились.
- Да и женатый тоже, - вмешался Джан Когген, - сказывали, как начнет целовать, целует, целует без конца, оторваться не может.
- Да, и женатый он страх как гордился женой.
- Да, да, - подхватил Когген.
- Рассказывают, будто он на нее просто наглядеться не мог, и ночью-то раза три встанет, свечу зажжет и любуется.
- Этакая беспредельная любовь! А мне думается, такой на свете не бывает! - пробормотал Джозеф Пурграс, который, высказывая свои суждения, предпочитал выражаться обобщенно.
- Нет, почему же, бывает, - сказал Габриэль.
- Да, так оно у них, похоже, и было, - продолжал солодовник.
- Я-то хорошо знал их обоих.
Он ничего мужик был, звали его Леви Эвердин.
Мужик-то - это я зря сказал, просто обмолвился, он не из крестьян был, классом повыше, модный портной, и деньжищ у него хватало.
И два, не то три раза он прогорал, так о нем все и говорили - известный банкрот, - далеко о нем слава шла.
- А я-то думал, он из простых был, - сказал Джозеф.
- Ни-ни, нет.
Банкрот. Как же, кучу он денег задолжал серебром да золотом.
Тут солодовник задохнулся, и пока он переводил дух, мистер Когген, задумчиво следивший за свалившимся в золу угольком, покосился одним глазом на компанию, подмигнул и подхватил рассказ. - Так вот, представьте себе, трудно даже и поверить, этот самый человек, родитель нашей мисс Эвердин, оказался потом очень непостоянным и еще как изменял своей жене. И сам на себя досадовал, не хотел огорчать жену, а ничего с собой поделать не мог.
Так-то уж ей бедняга был предан и любил ее всей душой, а вот поди же, не мог удержаться.
Он как-то раз мне сам в этом признался, и уж так он себя горько корил.
"Знаешь, Когген, говорит, лучше и красивей моей жены на свете нет, но вот то, что она моя законная супруга и на веки вечные ко мне прилеплена, от этого меня, грешного, на сторону и тянет, и никак я с собой совладать не могу".
Но потом он как будто от этого вылечился, а знаете чем? Вот как вечером запрут они свою мастерскую и останутся вдвоем, он ей тут же велит кольцо обручальное снять и зовет ее прежним девичьим именем и сам себе представляет, будто она не жена ему, а возлюбленная.
И как, значит, он себе это внушил, что он с ней не в супружестве, а в прелюбодействе живет, с тех пор у них все опять по-прежнему пошло, друг на друга глядят, не надышатся.
- И надо же, такой нечестивый способ, - пробормотал Джозеф Пурграс. Счастье великое, что милостивое провидение его от соблазна удержало! Могло бы быть хуже.
Так и пошел бы по торной дорожке, глядь и вовсе в беззаконие впал, в полное бесстыдство!
- Тут дело такое, - вмешался Билли Смолбери.
- Сам человек про себя понимал, что не след ему так поступать, а тянет его, и ничего он супротив этого поделать не может.
- А потом уж он совсем исправился, а под старость и вовсе в благочестие впал. Верно, Джон?
Говорят, будто он еще раз, наново к вере приобщился, весь обряд над собой повторил, потом во время богослужения так громко выкрикивал "аминь", что его громче, чем причетника, слышно было. И еще пристрастился он душеспасительные стишки с надгробных плит списывать.
И церковный сбор собирал, с блюдом ходил, когда "Свете тихий" пели, и всех ребят внебрачных у бедняков крестил; а дома у него на столе всегда церковная кружка стояла, как кто зайдет, он тут же с него и цапнет. А мальчишек приютских, ежели они в церкви расшалятся, бывало, так за уши оттаскает, что они еле на ногах стоят; да и много он всяких милосердных дел делал, как подобает благочестивому христианину.
- Да уж он к тому времени ни о чем, кроме божеского, и не помышлял, сказал Билли Смолбери.
- Как-то раз пастор Сэрдли встретился с ним и говорит ему:
"Доброе утро, мистер Эвердин, денек-то какой сегодня хороший выдался!"
А он ему в ответ: "Аминь", - потому, как увидел пастора, уж ни о чем другом, кроме божественного, и думать не может. Истинным христианином стал.
- А дочка ихняя в ту пору совсем неказистая была, - заметил Генери Фрей.
- Кто бы подумал, что она этакой красоткой станет? - Вот коли бы и нрав у нее такой же приятный был.
- Да, хорошо бы, коли так. Только делами-то на ферме, оно видно, управитель будет ворочать, да и нами, грешными, тоже.