Мне что-то послышалось.
Мэриен застыла со щеткой в руках.
Теперь уже совершенно ясно слышен был конский топот, приближающийся к дому со стороны фасада; топот замедлился, по стуку подков слышно было, как кто-то въехал в ворота и - это уже было совсем ни на что не похоже - прямо по замшелой дорожке подъехал к самому крыльцу.
В дверь постучали кончиком хлыста или палкой.
- Какая наглость! - громким шепотом сказала Лидди.
- Подъехать на лошади к самому крыльцу?
Что, он не мог остановиться у ворот?
Господи боже, да это какой-то джентльмен.
Я вижу край его шляпы.
- Помолчи! - сказала Батшеба.
Лидди продолжала выражать явное беспокойство, но уже не устно, а всем своим видом.
- Почему миссис Когген не идет открыть? - продолжала Батшеба.
Тра-та-та! - забарабанили настойчиво в дубовую входную дверь.
- Мэриен! Подите вы! - умоляюще сказала Батшеба, взволнованная предчувствием всяких романтических возможностей.
- О, мэм! Вы только посмотрите на меня!
Батшеба скользнула взглядом по Мэриен и ничего не ответила.
- Лидди, пойди открой, - сказала она.
Лидди вскинула высоко вверх перепачканные выше локтей руки, все в пыли от хлама, который они разбирали, и умоляюще посмотрела на хозяйку.
- Ну вот, миссис Когген пошла! - промолвила Батшеба и, так как она уже несколько секунд сидела затаив дыхание, вздох облегчения вырвался из ее стесненной груди.
Дверь отворили, и чей-то низкий голос спросил:
- Мисс Эвердин дома?
- Сейчас узнаю, сэр, - ответила миссис Когген и через минуту появилась в комнате.
- Ну надо же, как назло, всегда со мной так получается, сказала, входя, миссис Когген, очень здоровая на вид особа, у которой тембр голоса менялся в зависимости от характера речи и переживаемых ощущений. Миссис Когген умела месить оладьи и орудовать шваброй с чисто математической точностью, - она вошла, потрясая руками, облепленными тестом и свалявшейся в клейстер мукой.
- Только я начну взбивать пудинг и руки у меня по локти в муке, вот тут, мисс, обязательно что-нибудь да случится, или нос у меня зачешется, так что удержу нет, умри, а почесать должна, или кто-нибудь постучится. Мистер Болдвуд спрашивает, может ли он повидать мисс Эвердин. Платье для женщины - это часть ее самое, и всякий беспорядок в одежде это то же, что телесный изъян, рана или ушиб. - Не могу же я принять его в таком виде, - сказала Батшеба.
- Ну, что делать?
На фермах в Уэзербери еще не вошла в обычай вежливая форма отказа хозяев нет дома, - поэтому Лидди предложила:
- Скажите, что вы вся перепачкались, глядеть страшно, и, поэтому не можете к нему выйти.
- Да, так прямо и можно сказать, - окинув ее критическим взглядом, подтвердила миссис Когген.
- Скажите, что я не могу его принять - и все.
Миссис Когген сошла вниз и передала ответ так, как ей было поручено, но, не удержавшись, добавила по собственному почину:
- Мисс протирает бутылки, сэр, вся выгваздалась, глядеть страшно, вот почему она и не может.
- Ну хорошо, - с полным равнодушием произнес низкий голос.
- Я только хотел спросить, слышно ли что-нибудь о Фанни Робин?
- Ничего, сэр, но вот, может, нынче вечером услышим.
Уильям Смолбери отправился в Кэстербридж, где, говорят, ее дружок проживает, другие тоже по всей округе спрашивают.
Вслед за этими словами послышался стук копыт, он тут же затих в отдалении, и дверь захлопнулась.
- Кто это такой - мистер Болдвуд? - спросила Батшеба.
- Джентльмен-арендатор в Малом Уэзербери.
- Женатый?
- Нет, мисс.
- Сколько ему лет?
- Лет сорок, наверно, красивый такой, только суровый с виду, а богатый.
- Надо же, эта уборка!
Вечно у меня какие-то оказии, не одно, так другое! - жалобно сказала Батшеба.
- А почему он справлялся о Фанни?
- Да потому, что она сиротой росла и никого у нее близких не было, он ее и в школу отдал, а потом к вашему дяде пристроил.
Так-то он очень добрый человек, но только - не дай бог!
- А что такое?
- Для женщины - безнадежное дело!
Уж как только его не обхаживали - все девушки из нашей округи, из благородных семей и простые!