Джозеф ожесточенно затряс головой в подтверждение того, что он действительно никак не может этого запомнить.
- И вот так у него и получалось наоборот, а, Джозеф?
И Мэтью, вынув из-за пояса кнут, начертил ручкой на полу "Джэймс".
- А фермер Джеймс, как увидит свое имя задом наперед вывороченное, так ну браниться, сколько раз он, бывало, тебя ослом обзывал, а, Джозеф?
- Да, было дело, - грустно согласился Джозеф, - только разве моя в том вина, когда эти чертовы буквы никак не запомнятся, куда у них закорючки повернуты, вперед либо назад. А память у меня всегда слабая была. - Для вас это должно быть особенно чувствительно, Джозеф, потому как на вас и без того такая напасть.
- Что ж, на то воля провиденья, а я и за то бога благодарю, что хуже со мной чего не стряслось.
А что до нашего пастуха, так я прямо скажу, вот кого следовало хозяйке в управители-то назначить, вы для этого как раз подходящий человек.
- Не скрою, я и сам думал, не назначит ли она меня на это место, чистосердечно признался Оук.
- По правде сказать, я на это надеялся.
Но с другой стороны, ежели мисс Эвердин хочется самой у себя управителем быть, это ее право; ее право и меня держать в пастухах. И только.
- Оук тяжело вздохнул и, грустно уставившись в раскалившийся зольник, погрузился в какие-то невеселые размышления.
Живительный жар печки начал понемножку согревать почти безжизненных ягнят; они стали блеять и резво зашевелились на сене, по-видимому, только сейчас ощутив факт своего появления на свет.
Вскоре они уже все блеяли хором; тогда Оук вытащил из печки стоявшую с краю кружку с молоком, достал из кармана своей блузы маленький чайник, налил в него молока и, отделив от этих беспомощных созданий тех, кого не предполагалось вернуть маткам, стал учить их пить из носика, что они тут же с необычайным проворством усвоили.
- Я слышал, будто она даже не позволяет вам брать себе шкуры павших ягнят, - возвращаясь к прежнему разговору, заметил Джозеф Пурграс, следивший за всеми операциями Оука со свойственным ему меланхолическим видом.
- Я их не беру, - коротко ответил Габриэль.
- Ну это уж несправедливо, нет, вовсе несправедливо с вами здесь обходятся, - продолжал Джозеф, надеясь залучить Оука на свою сторону, чтобы и он тоже присоединился к его сетованиям.
- Должно быть, она что-то против вас, имеет.
- Да нет! - поспешно оборвал его Габриэль и, не удержавшись, вздохнул, конечно, не оттого, что ему не доставались шкуры ягнят.
Тут, прежде чем его собеседник успел что-либо возразить, в дверях выросла какая-то тень, и Болдвуд, дружески и покровительственно кивая на ходу направо и налево, вошел в солодовню.
- А, Оук, я так и думал, что вы здесь, - сказал он.
- Мне только что встретилась почта, минут десять тому назад, и почтарь сунул мне в руку письмо, а я распечатал его, не поглядев на адрес.
По-видимому, это вам.
Простите меня, пожалуйста, что так вышло.
- Ничего, мистер Болдвуд, не извольте беспокоиться, - с готовностью отвечал Габриэль.
У него на всем свете не было никого, с кем бы он вел переписку, и неоткуда было получить такого письма, которого нельзя было бы показать всему приходу.
Он отошел в сторону и стал читать письмо, написанное незнакомым почерком. "Дорогой друг, не знаю вашего имени, но надеюсь, что до вас дойдут эти строки, в которых я премного благодарю вас за вашу доброту ко мне в тот вечер, когда я, не подумавши, сбежала из Уэзербери.
Возвращаю вам также деньги, которые задолжала вам, и прошу простить, что не могу принять их от вас в дар.
Все кончилось счастливо, и я рада, что могу вам открыться, что я выхожу замуж за молодого человека, который за мной ухаживал; это сержант Трой из драгунского полка, который сейчас квартирует в этом городе.
Я знаю, что ему было бы неприятно, если бы я от кого-нибудь приняла что-либо иначе как в долг, потому как это очень достойный и высокопорядочный человек, и даже могу вам сказать, человек благородного происхождения.
Я буду вам очень обязана, дорогой друг, если вы до поры до времени никому не скажете об этом письме.
Мы хотим преподнести сюрприз всем в Уэзербери, приехать сюда уже законными супругами. Я даже краснею, говоря об этом почти незнакомому человеку.
Сержант родом из Уэзербери.
Спасибо вам еще раз за вашу доброту.
С самыми искренними пожеланиями Фанни Робин".
- Вы не заглянули в письмо, мистер Болдвуд? Советую вам прочесть, сказал Габриэль.
- Я знаю, вы интересуетесь судьбой Фанни Робин.
Болдвуд взял письмо и, прочитав его, явно расстроился.
- Ах, Фанни, бедняжка Фанни! Счастливая развязка, то, о чем она так уверенно пишет, еще не наступила и, следовало бы ей об этом знать, может, еще и не наступит.
И она даже не дает своего адреса.
- А что это за человек сержант Трой? - спросил Габриэль.
- Гм... Боюсь, что он не из тех людей, на кого при такого рода обстоятельствах действительно можно положиться, - пробормотал фермер, - хотя он смышленый малый и не лишен способностей.
Мать его была француженка, гувернантка, и ходили слухи, что покойный лорд Сиверн был с нею в тайной связи.
Потом она вышла замуж за бедного здешнего доктора и вскоре у нее родился ребенок; пока они регулярно получали какие-то деньги, все шло хорошо, но, к несчастью для мальчика, его покровители и друзья умерли; он поступил на службу в контору поверенного в Кэстербридже младшим клерком. Мог бы со временем продвинуться и занять неплохое положение; но он прослужил недолго, дернула его нелегкая записаться в солдаты.
Я, знаете ли, очень сомневаюсь, что бедняжке Фанни удастся преподнести нам сюрприз, о котором она здесь пишет, очень сомневаюсь.
Ах, глупая девчонка! Глупая!
Дверь снова шумно распахнулась, и в солодовню вбежал совершенно запыхавшийся Кэйни Болл. Из его широко открытого красного рта, похожего на круглый конец раскрашенной детской дудки, дыханье вырывалось с хрипом, к тому же он еще закашлялся, и все лицо у него страшно напружилось и покраснело.
- Что ты, Кэйни, зачем ты всегда летишь сломя голову, так что потом не отдышишься, - строго сказал Оук.
- Сколько раз я тебе говорил...
- Ох, я хо-хотел передохнуть, да не в то горло попало, вот, вот и закашлялся. Кха, кха!
- Ну что ты прибежал?