Моечная запруда на луговине представляла собой большой круглый бассейн, выложенный кирпичом и наполненный прозрачной ключевой водой.
Его зеркальная поверхность, отражающая ясное небо, видна была летящим птицам, наверно, на расстоянии нескольких миль - этакий сверкающий глаз циклопа на зеленом лице.
Трава, подступавшая к самым краям бассейна, так разрослась в этом году, что это зрелище при всей его обыденности надолго оставалось в памяти.
Быстрота, с какой растительность всасывала влагу из богатой сырой почвы, казалось, была заметна на глаз.
За окраиной этого заливного луга расстилались пастбища, пересеченные холмами и оврагами, сплошь усеянными лютиками и ромашками.
Река струилась плавно, беззвучная, как тень; покачивающийся камыш и осока, словно колеблющаяся ограда, высились на затопленном берегу.
К северу от луга виднелись деревья с только что распустившимися нежными, клейкими листочками, еще не успевшими уплотниться и потемнеть от летнего солнца и зноя, и такими тонкими, что они казались желтыми рядом с зеленым и зелеными рядом с желтым.
Из чащи этой листвы раздавались громкие голоса трех кукушек, далеко разносившиеся в тихом воздухе.
Болдвуд, поглощенный своими мыслями, спускался по склону, опустив голову, уставившись на носки своих сапог, замысловато разукрашенных желтой пыльцой лютико".
Приток реки протекал через бассейн у запруды; на двух противоположных сторонах бассейна были устроены водостоки с затвором.
Пастух Оук, Джан Когген, Мун, Пурграс, Каин Болл и еще несколько человек, собравшихся здесь, все были мокрые с головы до ног. Тут же около своей лошадки, накинув на руку повод, стояла Батшеба в новой изящной амазонке.
Чуть поодаль в траве лежали бутылки с сидром.
Когген и Мэтью Мун, стоя по пояс в воде у нижнего затвора, сталкивали в бассейн покорных овечек, а чуть подальше Габриэль, стоявший на краю бассейна, легонько нажимал на них сверху чем-то вроде клюки, когда они плыли мимо, так что они окунались с головой; этой же клюкой он помогал им выплывать, когда шерсть у них набухала от воды и они выбивались из сил.
Их заставляли плыть против течения, чтобы всю смытую грязь уносило вниз, а выпускали у верхнего затвора.
Кэйни Болл и Джозеф, совершавшие эту последнюю операцию, промокли, пожалуй, больше всех, если допустить, что это было возможно; они напоминали бронзовых дельфинов у фонтана - из каждой торчащей полы, из каждой складки их одежды струились ручейки.
Болдвуд подошел к бассейну и поздоровался с Батшебой с таким натянутым видом, что у нее невольно мелькнула мысль, что он никак не рассчитывал встретить ее здесь, а просто пришел посмотреть на мойку овец; ей даже показалось, что он нахмурился и поглядел на нее с неодобрением.
Она поспешила отойти и пошла по берегу реки. Не прошло и нескольких секунд, как она услышала сзади его шаги и почувствовала, как любовь настигает ее, словно насыщенный ароматом воздух.
Вместо того чтобы обернуться и подождать, Батшеба пошла дальше сквозь заросли осоки, но Болдвуд, во-видимому, был настроен решительно и не отставал, и так они шли, пока не обогнули излучину реки.
Здесь, хотя до них и доносились шумные всплески, крики и возгласы мойщиков, они были скрыты ото всех.
- Мисс Эвердин! - окликнул ее фермер.
Она вздрогнула, обернулась и промолвила:
- Добрый день!
В голосе его ей послышалось что-то совершенно непохожее на то, что она могла ожидать для начала.
Тихий, преувеличенно спокойный, он вместе с тем звучал так многозначительно, что слова мало соответствовали тому, что выражал его голос.
Молчание иной раз обладает удивительной силой - оно как бы становится вырвавшейся на свободу душой чувства, покинувшей свою оболочку, и тогда оно гораздо значительней, чем слово.
А бывает и так, что иной раз сказать мало - значит сказать больше, чем наговорить целую массу слов.
Болдвуд только произнес ее имя и сказал все.
Подобно тому как до сознания внезапно доходит, что шум, который казался нам грохотом колес, на самом деле отдаленный раскат грома, так до сознания Батшебы дошло сейчас то, о чем она только догадывалась.
- Я слишком переполнен чувством... чтобы раздумывать, - сказал он с благородной простотой.
- Я пришел сказать вам без обиняков.
Жизнь стала мне не в жизнь с тех пор, как я увидел вас, мисс Эвердин, я пришел просить вас стать моей женой.
Батшеба старалась сохранить на своем лице полную невозмутимость - она только сжала губы, которые до этого были слегка приоткрыты.
- Мне сорок один год, - продолжал он.
- Меня уже, наверно, считают закоренелым холостяком, и сам я себя таким считал.
Я и в молодости никогда не думал о женитьбе, и в зрелые годы не строил никаких планов на этот счет.
Но все мы, как видно, меняемся, и я изменился после того, как увидел вас.
С некоторых пор я чувствую, и с каждым днем все сильней, что жить так, как я жил до сих пор, плохо во всех отношениях.
И что больше всего на свете я хочу, чтобы вы стали моей женой.
- Мистер Болдвуд, при всем моем глубоком уважении к вам, я не чувствую... это не то чувство, которое позволило бы мне принять ваше предложение, - запинаясь, пролепетала она.
Несомненное уважение, с которым она отнеслась к его словам, казалось, прорвало плотину, сдерживавшую до сих пор чувства Болдвуда.
- Без вас моя жизнь мне будет в тягость! - тихо промолвил он.
- У меня только одно желание - чтобы вы были моей, чтобы вы позволили мне снова и снова повторять, что я люблю вас.
Батшеба промолчала, а лошадка, стоявшая у нее за плечом, словно почувствовав напряженность момента, перестала щипать траву и вскинула голову.
- Я думаю, я надеюсь, что вы немножко интересуетесь мной, Хотя бы настолько, чтобы выслушать то, что я должен сказать.
Батшеба чуть-чуть было не спросила, почему это он так думает, но вовремя вспомнила, что она сама ввела его в заблуждение своей открыткой и что он говорит так не из самомнения, а оттого, что принял всерьез ее легкомысленную шутку.
- Если бы я умел выражаться учтиво и любезно, - несколько более спокойно продолжал фермер, - я бы постарался облечь мои бурные чувства в изящную форму, но у меня нет ни возможности, ни терпения научиться этому.
Я так жажду, чтобы вы стали моей, что ни о чем другом и думать не могу; но я не посмел бы высказать вам всего этого, если бы вы не позволили мне надеяться.
"Опять эта шутка Валентинова дня!
Ах, эта дурацкая открытка!" - каялась про себя Батшеба, не отвечая ни слова Болдвуду.
- Если вы способны полюбить меня, скажите "да", мисс Эвердин, если нет - не отнимайте у меня надежды.