Батшеба стерпела бы от Габриэля суровые обвинения в легкомыслии, если бы он после всего этого сказал, что любит ее; несдержанность неразделенного чувства можно простить, даже если вас ругают и проклинают; к обиде примешивается чувство торжества, а в бурных упреках вы чувствуете нежную заботу.
Вот этого-то и ждала Батшеба и - обманулась.
Но терпеть поучения от человека, который видит вас в холодном свете чистого рассудка, ибо у него не осталось на ваш счет никаких иллюзий, это было невыносимо.
Но он еще не договорил.
Он продолжал взволнованным голосом.
- Я считаю (раз уж вы интересуетесь моим мнением), что вы поступили очень дурно, затеяв потехи ради эту шутку с таким человеком, как мистер Болдвуд.
Ввести в заблуждение человека, до которого вам нет никакого дела, это непохвальный поступок.
И даже если бы вы питали к нему серьезное чувство, мисс Эвердин, вы могли бы найти способ показать ему это добрым и ласковым обхождением, а не посылать ему шутливую открытку на Валентинов день.
Батшеба выпустила из рук ножницы.
- Я никому не позволю критиковать мое поведение, - вскричала она.
- Я не потерплю этого ни минуты.
Извольте оставить ферму до конца недели.
У Батшебы было одно странное свойство, - или характерная для нее особенность, - когда ею владели недобрые, низкие чувства, у нее дрожала нижняя губа, когда ее охватывало благородное волнение, у нее вздрагивала верхняя губа, обращенная ввысь.
Сейчас у нее дрожала нижняя губа.
- Хорошо, - спокойно сказал Габриэль.
Его связывала с ней чудесная нить, которую ему было мучительно больно порвать, но он не был прикован к пей узами, которых он был бы не в силах сбросить.
- Я могу уйти хоть сейчас, и, пожалуй, так будет лучше, - добавил он.
- Да, да, уходите сейчас же, ради бога! - крикнула она, сверкнув глазами, но избегая встретиться с ним взглядом.
- И не попадайтесь мне на глаза. Чтобы я вас здесь больше не видела.
- Прекрасно, мисс Эвердин.
Так и будет, И, взяв свои ножницы, он удалился прочь спокойно и величаво, как Моисей от разгневанного фараона.
ГЛАВА XXI
НЕСЧАСТЬЕ В ЗАГОНЕ. ЗАПИСКА
Во второй половине дня, в воскресенье, спустя примерно сутки после того, как Габриэль Сук перестал ходить за уэзерберийским стадом, старые работники Джозеф Пурграс, Мэтью Мун, Фрей и еще несколько человек прибежали впопыхах к дому хозяйки Верхней фермы.
- Что случилось? - спросила (Тна, встретив их у крыльца и перестав натягивать тесную перчатку, что требовало, по-видимому, больших усилий, так как она от старанья изо всех сил сжала свои алые губы; она шла в церковь.
- Шестьдесят! - задыхаясь, крикнул Джозеф Пурграс.
- Семьдесят! - надбавил Мун.
- Пятьдесят девять! - поправил муж Сьюзен Толп. - Овцы из загона вырвались, - сказал Фрей. - На клеверный луг! - подхватил Толл. - На молодой клевер!? - сказал Мун. - Клевер! - простонал Джозеф Пурграс.
- Раздует их от него, кишки вспучит, - пояснил Генери Фрей.
- Это уж как пить дать, - подтвердил Джозеф.
- Пропадут все ни за что, если их сейчас же не согнать да не спустить ветры, - сказал Толл.
У Джозефа от огорчения по всему лицу пролегли глубокие борозды и складки.
У Фрея от сугубого отчаяния весь лоб покрылся сетью морщин, перекрещивающихся вдоль и поперек, словно прутья садовой решетки.
Лейбен Толл поджал губы, и лицо у него точно окаменело.
У Мэтью отвисла нижняя челюсть, а глаза ни секунды не оставались на месте, словно их дергала изнутри какаято мышца, заставляя перебегать то туда, то сюда.
- Да, - заговорил Джозеф, - сижу это я себе дома, только взял Библию "Послание к Ефесянам" поискать, а сам думаю: ничего у меня, кажись, кроме коринфян, да фессалонийцев, в моем драном Завете не осталось, гляжу Генери:
"Джозеф, говорит, овцы клевером объелись". У Батшебы в такие минуты мысль мгновенно претворялась в слово, а слово переходило в крик.
Тем более что она еще не совсем успокоилась после того, как Габриэль Оук своими рацеями вывел ее из себя.
- Довольно, перестаньте, вот олухи! - крикнула она и, швырнув в прихожую свой зонтик и молитвенник, бросилась бегом туда, где произошло бедствие.
- Идут ко мне, вместо того чтобы сразу согнать овец!
Вот дубины!
Глаза у нее потемнели и сверкали, как никогда.
Батшеба отличалась скорее демонической, чем ангельской красотой; и она бывала особенно хороша, когда сердилась, а сейчас это было тем более заметно благодаря роскошному бархатному шитью, в которое она только что нарядилась перед зеркалом.
Все старики скопом бросились за ней на клеверное поле. Джозеф на полдороге отстал и опустился на землю в полном изнеможении, словно его совсем доконала эта жизнь, которая день ото дня становится все невыносимее.
Оживившись, как всегда, от ее присутствия, все быстро рассыпались по полю и окружили пострадавших овец.
Большая часть из них уже лежала на траве, и их невозможно было заставить подняться.
Их перенесли на руках, а остальных перегнали на соседнее поле.
Здесь через несколько минут свалилось еще несколько овец в таком же беспомощном и тяжком состоянии, как и другие.
У Батшебы сердце разрывалось от жалости, так больно было смотреть, как лучшие образцы ее первого молодого стада корчатся в судорогах ...раздутые, отравы наглотавшись.
У многих на губах выступила пена, они дышали часто и прерывисто, и животы у всех страшно вздулись.