- Но это прямо колдовство! - вскричала потрясенная Батшеба.
- Нет, просто ловкость.
Клинок был направлен вам на грудь, туда, где сидела гусеница, но вместо того, чтобы пронзить вас, я отдернул его в какой-нибудь тысячной дюйма от вашего тела.
- Но как вы могли отсечь у меня прядь волос неотточенным лезвием?
- Неотточенным!
Да эта сабля, как бритва.
Смотрите!
Он провел лезвием по своей ладони, потом поднес его к ее глазам и показал тоненький срезок кожи, приставший к стали.
- Но ведь вы с самого начала сказали, что она тупая и не может меня поранить.
- Я сказал так, чтобы вы стояли смирно... чтобы я мог быть спокоен за вас.
Я рисковал вас задеть, если вы дернетесь, вот я и решил схитрить, чтобы избежать этого риска.
Батшеба передернулась.
- Я была на волосок от смерти и даже не подозревала этого.
- Вернее, вы двести девяносто пять раз были на полдюйма от того, чтобы быть освежеванной заживо.
- Как это жестоко с вашей стороны!
- И тем не менее вы были в полной безопасности.
Мой клинок никогда не ошибается.
И Трой вложил саблю в ножны.
Взволнованная всем, что она испытала, и сама не своя от нахлынувших на нее противоречивых чувств, Батшеба в изнеможении опустилась на мох.
- Теперь я должен проститься с вами, - тихо сказал Трой.
- И я позволю себе взять вот это на память о вас.
Она увидела, как он нагнулся и подобрал в траве маленький локон, который он отсек от ее непокорных вьющихся волос; он обмотал его вокруг пальца, расстегнул на груди пуговицу мундира и бережно спрятал локон во внутренний карман.
Она не могла ни остановить его, ни удержать.
Она уже была не в силах противостоять ему. Так человек, обрадовавшись живительному ветру, бросается ему навстречу и вдруг, обессилев от его бешеного натиска, чувствует, что он вот-вот задохнется.
- Я должен покинуть вас. Он шагнул ближе.
В следующее мгновенье его алый мундир мелькнул в густой листве папоротника и тут же исчез, сразу, как вспыхнувший на миг красный сигнал.
Но в краткий промежуток между этими двумя мгновениями лицо Батшебы вспыхнуло густой краской, всю ее с головы до ног обдало жаром и все чувства ее пришли в такое смятение, что у нее потемнело в глазах.
Ее словно что-то ударило, и от этого удара, словно от удара Моисеева жезла, заставившего хлынуть поток из скалы, - из глаз ее хлынул поток слез.
Она почувствовала себя страшной грешницей.
И это потому, что Трой, нагнувшись к ее лицу, коснулся губами ее губ.
Он поцеловал ее.
ГЛАВА XXIX
ПРОГУЛКА В СУМЕРКАХ
Теперь мы видим, что к различным свойствам характера Батшебы Эвердин примешивалось и некоторое безрассудство.
Оно было, пожалуй, чуждо ее натуре.
Внесенное стрелой Амура, оно вошло в ее плоть и кровь и пронизало все ее существо.
Ясный разум Батшебы не позволял ей всецело подчиниться велениям женской природы, но женская природа была слишком сильна, чтобы внимать советам разума.
Трудно сказать, что больше удивляет в женщине спутника ее жизни, - склонность ли верить заведомо лживым похвалам или недоверие к правдивым осуждениям.
Батшеба любила Троя, как любит уверенная в себе женщина, когда она утрачивает свою уверенность.
Если женщина с сильным характером безрассудно отрекается от своей силы, она становится беспомощнее самой слабой, которой не от чего отрекаться.
Она беспомощна хотя бы потому, что впервые сознает свою слабость.
У нее нет еще никакого опыта, и она не знает, как ей лучше поступить.
Ей были неведомы хитрости и уловки, к которым прибегают в любви.
Хотя она и была по природе общительной, ее жизнь протекала в замкнутом мирке, вдали от городской сутолоки и гула, на зеленых коврах лугов, где бродят одни коровы и шумит ветер, где мирное семейство кроликов или зайцев живет за вашей оградой, где ваши соседи - обитатели поселка и где расчетами занимаются только в рыночные дни. Ей были незнакомы условности так называемого хорошего тона, принятые в обществе, а о неписаном уставе распутников она вообще не имела никакого понятия.
Если б она могла выразить словами своя смутные представления об этом предмете (чего она, впрочем, не делала), то, пожалуй, пришла бы к выводу, что скорей склонна повиноваться непосредственным побуждениям, чем голосу благоразумия.
Она любила совсем по-детски, и если чувство ее и пылало летним жаром, оно было свежо как весна.
Ее можно было упрекнуть лишь в том, что она не пыталась вдумчиво и осторожно разобраться в своем увлечении и не доискивалась, к чему оно приведет.
Она могла призывать других на "крутой тернистый путь", но сама "свои советы быстро забывала". Все неприглядное в личности Троя было спрятано от взоров женщины, а все привлекательное выставлено напоказ; у простодушного Оука, напротив того, недостатки так и били в глаза, а достоинства таились в глубине, как драгоценная руда в недрах земли.
Поведение Батшебы наглядно показывало, какая существует разница между любовью и уважением.
Она охотно болтала с Лидди о Болдвуде, когда им заинтересовалась, но в чувстве к Трою признавалась лишь самой себе.