- Собираюсь?
Вы уедете, сэр!.. Не желаю слушать ваших нотаций!
Я здесь хозяйка!
- Так мне убираться? Какой еще вздор вы мне преподнесете?
Вы обходитесь со мной, будто я какой-нибудь Дик, Том или Гарри, а ведь вы знаете, что еще не так давно мое положение было не хуже вашего.
Ей-богу, Батшеба, вы слишком много себе позволяете!
И потом, вам самой ясно, что если я уйду, то вы попадете в такие тиски, что вам ни за что из них не выбраться.
Разве что вы обещаете мне взять толкового управителя, или помощника, или еще кого-нибудь.
Я сразу же уйду, как только вы мне это обещаете.
- Не будет у меня никакого управителя, я стану, как раньше, сама вести хозяйство, - решительно заявила она.
- Ладно уж. Вы потом сами станете меня благодарить, что я остался у вас.
Да разве женщине справиться с фермой?
Но знайте, я не хочу, чтобы вы считали, что чем-то мне обязаны!
Вовсе не хочу!
Я просто делаю, что могу.
Иной раз я говорю себе, что был бы счастлив, как птица, что вырвалась на волю, если бы ушел от вас, - не думайте, что мне по душе быть мелкой сошкой.
Не для этого я был рожден.
А все-таки мне будет очень горько, коли ваше хозяйство пойдет прахом, - а ведь этому не миновать, если вы поставите на своем...
До смерти не люблю выворачивать душу наизнанку, но вы так дерзко со мной обходитесь, что невольно выложишь то, что в другое время нипочем *бы не сказал!
Вижу, что сую нос куда не следует.
Но ведь вы знаете, как дело обстоит и кто она, женщина, которую я без памяти люблю, и до того ополоумел, что забыл об учтивости.
Батшеба в глубине души уважала Оука за его суровую преданность, которую его тон доказывал убедительнее слов.
Она пробормотала сквозь зубы, что он может оставаться.
Потом прибавила погромче: - А теперь уйдите отсюда!
Я не приказываю вам как хозяйка, я прошу вас как женщина. Надеюсь, у вас хватит учтивости послушаться меня.
- Ясное дело, мисс Эвердин, - мягко отозвался Габриэль.
Его удивило, что она попросила его удалиться, когда борьба уже кончилась и они находились в этот поздний час на уединенном холме, вдали от всякого жилья.
Он остановился и следил глазами за удалявшейся Батшебой. Вскоре ее силуэт стал смутно различим на фоне неба.
Тут он понял с отчаянием в сердце, почему она так страстно стремилась отделаться от него.
Рядом с нею выросла другая фигура.
Конечно, это был Трой.
Оук боялся, как бы случайно не подслушать их разговора, хотя его отделяли от влюбленной пары добрых двести ярдов, - и, повернувшись, он зашагал домой.
Габриэль направился через кладбище.
Проходя мимо колокольни, он вспомнил слова Батшебы о добродетельном обычае сержанта незаметно пробираться в церковь в начале службы.
Сильно подозревая, что узенькой дверью, которая вела на хоры, уже давно никто не пользуется, он поднялся по наружной лестнице на верхнюю площадку и стал осматривать дверь.
На северо-западе еще не погасла вечерняя заря, и в ее бледном сиянии он разглядел, что побеги плюща, перекинувшись со стены, протянулись по двери на несколько футов и сплели легкими гирляндами дощатую панель с каменным косяком.
Это говорило, что дверь уже давным-давно не отворялась.
ГЛАВА XXX
ПЫЛАЮЩИЕ ЩЕКИ И ПОЛНЫЕ СЛЕЗ ГЛАЗА
Спустя полчаса Батшеба вернулась домой и зажгла свечи.
Ее лицо так и пылало от возбуждения, что, впрочем, теперь случалось с ней довольно-таки часто.
В ушах у нее все еще звучали прощальные слова Троя, проводившего ее до самых дверей.
Расставаясь с ней, он сообщил, что уезжает на два дня в Бат навестить своих друзей.
И он снова поцеловал ее.
К чести Батшебы следует упомянуть об одном обстоятельстве, тогда еще неизвестном Оуку: хотя Трой появился в тот вечер на дороге как раз в нужный момент, они вовсе не условились заранее о свидании.
Он было заикнулся о встрече, но Батшеба наотрез отказалась, и теперь она отослала Оука лишь на всякий случай, опасаясь, что он столкнется с Троем, если тот все-таки придет.
Батшеба опустилась на стул, взбудораженная и потрясенная всем пережитым.
Но вдруг она вскочила на ноги, по-видимому приняв какое-то решение, и села за свой секретер.
За каких-нибудь пять минут, не отрывая пера и без единой поправки, она настрочила письмо Болдвуду, находившемуся в окрестностях Кэстербриджа; тон послания был мягкий, но твердый, она сообщала, что серьезно обдумала его предложение, - ведь он предоставил ей время для размышлений, - и окончательно решила, что не пойдет за него замуж.
Она только что сказала Оуку, что подождет, пока Болдвуд вернется домой, и тогда даст ему ответ.