Боюсь, что я именно такая.
И обещай мне, Лидди, хранить тайну, слышишь, Лидди!
Чтобы никто не узнал, что я плакала из-за него, это было бы для меня ужасно и повредило бы ему, бедняжке! - Даже под страхом смерти из меня никому не вытянуть ни слова, хозяйка! По гроб жизни буду вашим другом! - горячо отвечала Лидди, и на глазах у нее блеснули слезы не потому, что ей хотелось плакать, а просто, обладая врожденным артистическим чутьем, она, как многие женщины в таких обстоятельствах, хотела быть на высоте положения.
- Мне думается, господу богу угодна наша дружба, а как по-вашему?
- Я тоже так думаю.
- Но, дорогая мисс, вы больше не будете грозиться и распекать меня, правда? Я даже боюсь - вот-вот вы броситесь на меня, как лев...
Думается, когда вы вот так разойдетесь, вы любого мужчину за пояс заткнете!
- Да что ты! - Батшеба усмехнулась, хотя ей не понравилось, что ее можно изобразить в виде этакой амазонки.
- Надеюсь, я уж не такая грубиянка и не похожа на мужчину? - продолжала она не без волнения.
- О, нет, вы ничуть не смахиваете на мужчину, но вы такая сильная женщина, что иной раз можете нагнать страху.
Ах, мисс, - продолжала Лидди, глубоко вздыхая и приняв скорбный вид.
- Хотелось бы мне хоть вот настолечко иметь такой недостаток.
Это немалая защита для бедной девушки в наши дни!
ГЛАВА XXXI
УПРЕКИ. ЯРОСТЬ
На другой день к вечеру Батшеба, сговорившись с Лидди, стала собираться в путь, она решила на время уехать из дому, чтобы избежать встречи с мистером Болдвудом, который вот-вот мог вернуться и прийти к ней для объяснения по поводу ее письма.
Компаньонка Батшебы в знак примирения получила недельный отпуск и могла навестить сестру, муж которой с немалым успехом делал плетеные загородки и кормушки для скота; семья жила в очаровательной местности среди густых зарослей орешника, в окрестностях Иелбери.
Мисс Эвердин обещала оказать им честь и погостить у них денек-другой, чтобы познакомиться с хитроумными нововведениями в изделиях этого обитателя лесов.
Наказав Габриэлю и Мэриен тщательно запереть на ночь все службы, она вышла из дому. Только что пронеслась гроза с ливнем, которая очистила воздух, омыла листку и придала ей блеск, но под деревьями было по-прежнему сухо.
Живописные холмы и лощины источали напоенную ароматами прохладу; казалось, это было свежее, девственное дыхание самой земли; веселое щебетанье птиц придавало еще большую прелесть пейзажу.
Перед Батшебой в громадах туч зияли огненные пещеры самых фантастических очертаний, говорившие о близости солнца, которое в разгаре лета садилось на крайнем северо-западе.
Батшеба прошла около двух миль, наблюдая, как медленно отступает день, и размышляя о том, как часы труда мирно переходят в часы раздумий, сменяясь затем часами молитвы и сна; вдруг она увидела, что с Иелберийского холма спускается тот самый человек, от которого она так отчаянно стремилась скрыться.
Болдвуд шел к ней навстречу, но поступь его странно изменилась: раньше в ней чувствовалась спокойная, сдержанная сила, и казалось, он на ходу что-то взвешивает в уме.
Сейчас его походка стала вялой, словно он с трудом передвигал ноги.
Болдвуд впервые в жизни обнаружил, что женщины обладают искусством уклоняться от своих обещаний, хотя бы это и грозило гибелью другому человеку.
Он крепко надеялся, что Батшеба девушка положительная, с твердым характером, далеко не такая ветреная, как другие представительницы ее пола; он полагал, что она благоразумно изберет правильный путь и даст ему согласие, хотя и не смотрит на него сквозь радужную призму безрассудной любви.
Но теперь от его былых надежд остались лишь жалкие осколки, - так в разбитом зеркале отражается изломанный образ человека.
Он был в такой же мере уязвлен, как и потрясен.
Он шагал, глядя себе под ноги, и не замечал Батшебы, пока они не подошли совсем близко друг к другу.
Услышав размеренный стук ее каблучков, он поднял голову. Его искаженное лицо выдавало всю глубину и силу страсти, остановленной в своем разбеге ее письмом.
- Ах, это вы, мистер Болдвуд, - пролепетала она, и лицо ее залилось краской смущения.
Тот, кто обладает способностью молча высказывать упреки, умеет находить средства, действующие сильнее слов.
Глаза выражают оттенки переживаний, недоступные языку, и мертвенная бледность губ красноречивее любого рассказа.
В такой сдержанности и безмолвии есть своего рода величие и терпкий привкус скорби.
Во взоре Болдвуда было нечто, не передаваемое словами.
- Как! Вы меня испугались? - удивился он, заметив, что она слегка отшатнулась в сторону.
- Зачем вы это говорите? - спросила Батшеба.
- Мне так показалось, - отвечал он.
- И это меня чрезвычайно удивило: разве можно бояться человека, который питает к вам такое чувство?
Девушка овладела собой и устремила на него спокойный взгляд, выжидая, что будет дальше.
- Вы знаете, что это за чувство, - медленно продолжал Болдвуд.
- Оно сильно, как смерть.
Вы не можете его оборвать своим торопливым отказом.
- Ах, если бы вы не испытывали ко мне такого сильного чувства, пролепетала она.
- Вы слишком великодушны. Я, право же, этого не заслуживаю. И сейчас я не в силах вас слушать.
- Слушать меня?
А что мне остается вам сказать?
Вы не пойдете за меня вот и все!
Из вашего письма это яснее ясного.
Нам с вами не о чем больше говорить.