- От тебя требуют, чтобы ты дал священную клятву, а ты бранишься, как нечестивый Семей, сын Геры, который так и сыпал проклятьями!
Стыдись, парень!
- Да я и не думаю браниться!
Что это вы, Джозеф Пурграс, возводите на меня напраслину! Бедный я малый! - бормотал Кэйни, у которого уже слезы брызнули из глаз.
- Могу только по всей правде сказать, что то были мисс Эвердин и сержант Трой, но коли вы заставляете меня сказать под клятвой ужасную правду, то, может, то были вовсе не они!
- Будет нам допытываться, - бросил Габриэль, вновь принимаясь за работу.
- Эх, Кэйни Болл, докатишься ты до сумы! - вздохнул Джозеф Пурграс.
Вновь заработали косами, и послышался шелест и шуршанье колосьев.
Габриэль не пытался казаться веселым, но и не обнаруживал своего мрачного настроения.
Однако Когген прекрасно понимал, что происходит у него в душе, и когда они отошли в сторонку, сказал:
- Не расстраивайтесь, Габриэль.
Не все ли вам равно, чья она милая, коли она не для вас.
- Я тоже так думаю, - отозвался Габриэль.
ГЛАВА XXXIV
ОПЯТЬ ДОМА. ФИГЛЯР
В тот же самый день в сумерках Габриэль стоял у забора сада Коггена, опершись о калитку, и осматривал в последний раз все вокруг, перед тем как идти на отдых.
Какая-то повозка медленно тащилась по заросшему травой краю дороги.
Оттуда доносились голоса двух женщин.
Разговаривали они непринужденно, без всякой оглядки.
Он тотчас же узнал голоса Батшебы и Лидди.
Повозка поравнялась с Габриэлем и проехала мимо него.
Это была двуколка мисс Эвердин, и там сидели Лидди и ее хозяйка.
Лидди расспрашивала свою спутницу о Бате, и та отвечала ей небрежно и рассеянно.
Заметно было, что и Батшеба и лошадь очень устали.
Он вздохнул с облегчением, увидав, что она вернулась домой здравой и невредимой, все мрачные мысли отхлынули, и им овладела огромная радость.
Неприятные известия были позабыты.
Долгое время он стоял у калитки. Наконец погасли последние отсветы вечерней зари, и на всем пространстве небес сгустился мрак. Зайцы, осмелев, принялись скакать по холмам.
Габриэль, вероятно, простоял бы еще с полчаса, но вот он заметил темную фигуру, медленно направлявшуюся в его сторону.
- Добрый вечер, Габриэль, - сказал прохожий.
То был Болдвуд.
- Добрый вечер, сэр, - отозвался Габриэль.
Через мгновенье Болдвуд исчез в темноте, а Оук тут же вошел в дом и лег спать.
Болдвуд направлялся к особняку мисс Эвердин.
Подойдя к парадному, он остановился.
Окна гостиной были освещены и шторы спущены. В глубине комнаты он разглядел Батшебу. Сидя спиной к Болдвуду, она просматривала какие-то бумаги или письма.
Он постучал в дверь и стал ждать. Все мускулы были у него напряжены и в висках стучало.
Болдвуд не выходил за пределы своего поместья после встречи с Батшебой на дороге, ведущей в Иелбери.
Он проводил дни в безмолвии, в суровом уединении, размышляя о свойствах женской природы, приписывая всей половине рода человеческого особенности единственной женщины, с которой он столкнулся.
Мало-помалу он смягчился, и им овладели добрые чувства, - это и привело его в тот вечер к Батшебе.
Он решил извиниться перед ней, попросить у нее прощения, ему было немного стыдно за свою бурную выходку. Он только что узнал, что она вернулась, и думал, что она гостила у Лидди, не подозревая об ее вылазке в Бат.
Болдвуд попросил доложить о нем мисс Эвердин.
Лидди как-то недоуменно посмотрела на него, но он не обратил внимания.
Она удалилась, оставив его стоять у дверей; через минуту в комнате, где находилась Батшеба, были спущены шторы.
Болдвуду это показалось дурным предзнаменованием.
Лидди вернулась.
- Хозяйка не может вас принять, сэр, - сказала она.
Круто повернувшись, фермер вышел из сада.
Она его не простила - ясно, как день!
Он только что видел в гостиной девушку, любовь к которой принесла ему столько радости и страданий; он был желанным гостем в начале лета, но теперь она не допускала его к себе.
Болдвуд не спешил домой.