До свидания!
Мы с вами, разумеется, будем по-прежнему на дружеской ноге.
Я не из гордых. Никто этого не скажет про сержанта Троя.
Но, видно, такая уж мне выпала судьба. Вот вам полкроны, молодцы, выпейте за мое здоровье!
Трой ловко метнул монету через огороженную лужайку, прямо к Габриэлю, но тот резко отшатнулся, покраснев от гнева.
Когген ринулся вперед и поймал монету, отскочившую рикошетом от земли. - Берите ее себе, Когген, - с презрением и даже с некоторой злобой сказал Габриэль.
- А я уж обойдусь без его подачек.
- А вы не слишком задавайтесь, - глубокомысленно проговорил Когген.
Ведь если он и впрямь на ней женился, то, помяните мое слово, он купит себе отпускное свидетельство и станет нашим хозяином.
Так уж лучше выказывать ему уважение, хотя бы про себя вы и обзывали его вертопрахом.
- Что ж, пожалуй, лучше помалкивать, но пресмыкаться перед ним я не стану.
Не умею льстить, и если бы пришлось его ублажать, чтобы остаться на этой должности, то пропади она пропадом!
В эту минуту с ними поравнялся всадник, которого они еще издали увидели на дороге.
- Вот мистер Болдвуд, - сказал Оук.
- Любопытно знать, почему это Трой задал такой вопрос.
Когген и Оук почтительно поклонились фермеру и замедлили шаги на случай, если бы он спросил их о чем-нибудь, но, видя, что ему не до них, посторонились и пропустили его.
Жестокое горе, с которым Болдвуд боролся всю ночь и все еще продолжал бороться, не слишком бросалось в глаза, только побледнело его строго очерченное лицо, вздулись жилы на лбу и на висках и залегли глубокие складки вокруг рта.
Лошадь уносила его все дальше, и казалось, даже в поступи коня отражалось безысходное отчаяние всадника.
На минуту Габриэль отвлекся от своего горя при виде страданий Болдвуда.
Он смотрел на широкую спину фермера, который сидел, выпрямившись в седле, не поворачивая шеи и прижав локти к бокам, и широкополая шляпа неподвижно держалась у него на голове. Наконец квадратная фигура Болдвуда скрылась за холмом.
Того, кто знал трагедию этого человека, не так поразило бы его внезапное падение, как пугала его неподвижность.
Он затаил в недрах сердца горькую тоску, вызванную жестоким столкновением его чувства с действительностью, и как в иных случаях хохот бывает ужаснее слез, так и оцепенение сраженного горем человека было выразительнее любого крика.
ГЛАВА XXXVI
БЛАГОСОСТОЯНИЕ ПОД УГРОЗОЙ. ПИРУШКА
Поздним вечером в конце августа, когда для Батшебы были еще новы переживания замужней женщины и все еще не спадал сухой зной, на гумне Верхней уэзерберийской фермы неподвижно стоял человек, разглядывая луну и небо.
В надвигающейся ночи было что-то зловещее.
Горячий южный ветер слегка колыхал верхушки деревьев, а по небу стремительно плыли вереницы облаков, причем одни сталкивались с другими под прямым углом, но все они неслись не в том направлении, в каком дул ветер, тянувший внизу.
Проглядывавшая сквозь их текучую пелену луна излучала мертвенный металлический блеск.
В тусклом лунном свете поля принимали мутный желтоватый оттенок и казались одноцветными, словно просвечивали сквозь цветное стекло.
В этот вечер овцы плелись домой, повесив голову и хвост, крикливо суетились грачи, а лошади переступали нехотя, с опаской.
Гроза была неминуема, и, судя по некоторым приметам, она должна была сопровождаться одним из тех затяжных ливней, какие знаменуют собой окончание засушливой летней поры.
Не пройдет и двенадцати часов, как погода резко переменится, и уже нельзя будет убирать урожай.
Оук с тревогой смотрел на грузные, не покрытые брезентом стога, их было восемь, и они содержали половину урожая фермы за этот год.
Но вот он направился к риге.
Сержант Трой, управлявший теперь фермой вместо жены, избрал этот вечер для ужина и танцев по случаю уборки урожая.
По мере того как Оук приближался к риге, все громче раздавались звуки скрипок и тамбуринов и равномерный топот множества ног.
Оук подошел к огромным дверям, одна створка была приоткрыта, и он заглянул внутрь.
Середину риги и большую нишу на одном ее конце очистили от всяких посторонних предметов, и это пространство - около двух третей всей площади отвели для празднества, другой же конец, доверху заложенный овсом, был завешен парусиной.
Стены, стропила и импровизированные люстры были украшены цветами и гирляндами зелени, а прямо против дверей воздвигнута эстрада, где стоял стол и несколько стульев.
Там сидели трое скрипачей, а возле них бесновался человек с растрепанными волосами и лицом мокрым от пота, потрясая тамбурином.
Танец окончился, и на черном дубовом полу стали выстраиваться пары в ожидании следующего.
- Теперь, мэм, с вашего разрешения, какой вам будет угодно танец? спросила первая скрипка.
- Право же, мне безразлично, - прозвучал свежий голос Батшебы. Она стояла в глубине амбара позади стола, уставленного бокалами и мясными блюдами, и смотрела на танцующих.
Возле нее, развалившись, сидел Трой.
- В таком случае, - сказал скрипач, - осмелюсь предложить
"Радость солдата", - самый что ни на есть подходящий танец, потому как бравый солдат женился на хозяйке фермы. Что скажете на это, ребятки, и вы, джентльмены?
- Желаем "Радость солдата"! - грянули хором гости.
- Благодарю за любезность! - весело отозвался сержант; он подхватил под руку Батшебу, повлек ее за собой и встал с нею в первую пару.
- Хотя я и купил себе свидетельство об увольнении из ее величества одиннадцатого кавалерийского драгунского полка, задумав посвятить себя здесь, на ферме, новым занятиям, но по гроб жизни останусь солдатом!
Начался танец.