Относительно достоинств
"Радости солдата" не может быть, да никогда и не было, двух мнений.
В музыкальных кругах Уэзербери и окрестностей уже давно отмечено, что эта мелодия, даже после сорока пяти минут оглушительного топанья, способна приводить в движение каблуки и носки куда энергичнее, чем большинство других танцев в самом их начале.
"Радость солдата" обладает еще одной прелестью, а именно, она изумительно приспособлена к вышеупомянутому тамбурину, далеко не заурядному инструменту в руках исполнителя, который умеет выявлять его высокие достоинства, сопровождая игру конвульсиями, судорогами, пляской святого Витта и дикими прыжками.
Бессмертная мелодия закончилась бесподобными раскатами контрабаса, оглушительными, словно канонада, и Габриэль наконец решился войти.
Он уклонился от встречи с Батшебой и подошел поближе к эстраде, где теперь восседал Трой, поглощавший бренди с водой, между тем как все остальные пили сидр и эль.
Габриэлю так и не удалось протиснуться сквозь толпу и поговорить с сержантом, и он передал через одного из гостей, что просит ТрОя спуститься к нему на минутку.
Сержант отвечал, что он занят.
- Тогда скажите ему, пожалуйста, - настаивал Габриэль, - я пришел сообщить, что скоро хлынет ливень и обязательно надо защитить стога.
- Мистер Трой говорит, - пришел ответ, - что никакого ливня не будет и он не намерен отрываться от своих занятий ради такой ерунды.
На беду, Оук, находясь рядом с Троем, походил на свечу, подслеповато мигающую возле яркого газового рожка; ему стало неловко, и он направился к выходу, намереваясь вернуться домой, - в этот тревожный вечер все, происходившее в риге, было ему не по душе.
В дверях он на минуту задержался. Трой взял слово:
- Друзья мои, сегодня мы празднуем не только день урожая, - вместе с тем это наш свадебный праздник.
Еще совсем недавно я имел счастье повести к алтарю вот эту леди, вашу хозяйку, но до сих пор нам не удалось отметить это событие в Уэзербери.
Чтобы как следует отпраздновать и ублажить всех, я приказал принести несколько бутылей бренди и котелки с горячей водой.
Бокал тройной крепости будет поднесен каждому из гостей.
Батшеба, бледная от волнения, положила ему руку на плечо и сказала с мольбой в голосе: - Не давай им бренди, Фрэнк! Пожалуйста, не давай!
Это будет им только во вред: довольно уж они всего получили.
- И впрямь, больше нам ничего не требуется, премного благодарны! раздались отдельные голоса.
- Чушь! - презрительно бросил сержант и внезапно повысил голос, словно его осенила какая-то мысль.
- Друзья мои, давайте отошлем по домам женское сословие.
Пора уж им на боковую!
А мы, петушки, без них попируем на славу!
Если кто из мужчин сдрейфит, пускай ищет себе на зиму работу в другом месте!
Задыхаясь от негодования, Батшеба покинула ригу, вслед за ней потянулись женщины и дети.
Музыканты, понимая, что приглашение к ним не относится, прошмыгнули наружу и запрягли в свою рессорную тележку лошадь.
В риге остались только Трой и мужчины, работники фермы.
Соблюдая вежливость, Оук просидел еще некоторое время, потом встал и спокойно удалился, вслед ему полетели проклятия, - сержант дружески ругал его за то, что он не остался выпить грога "по второй".
Габриэль направился восвояси.
Подходя к крыльцу, он задел носком сапога и отбросил в сторону какой-то предмет, который мягко шлепнулся на землю, как раздутая кожаная перчатка боксера.
То была огромная жаба, робко перебиравшаяся через дорогу.
Оук поднял жабу, и ему подумалось, что, пожалуй, лучше ее убить, чтобы избавить от мучений, но, видя, что она невредима, опустил в траву.
Он уразумел смысл этого знамения Великой Матери.
Скоро он получил и другое указание.
Когда он зажег свет у себя в комнате, то заметил на столе узенькую блестящую полоску, - казалось, кто-то провел по дереву кисточкой, смоченной в лаке.
Оук проследил глазами за извилистой линией и на другом конце стола обнаружил крупного коричневого слизняка, который забрался на ночь в комнату по причинам, известным только ему.
Природа вторично предупреждала Оука, что следует ожидать дурной погоды.
Оук просидел в раздумье около часа.
Все это время два черных паука из тех, что обычно живут в домах, крытых соломой, разгуливали по потолку и наконец спустились на пол.
Это явление тоже что-то означало, и вот Оуку пришло в голову, что ему больше всего откроют инстинктивные повадки овец, которые он изучил в совершенстве.
Он вышел из комнаты, перебежал два-три выгона, взобрался на изгородь и заглянул в загон.
Овцы сгрудились на другом конце загона, со всех сторон обступив кусты дрока, и Оуку бросилось в глаза, что ни одна не шевельнулась и не кинулась в сторону, когда он выглянул из-за ограды.
Они были до того чем-то напуганы, что даже забыли свой страх перед человеком.
Но примечательнее всего было следующее: стоявшие тесной кучей овцы были все до одной обращены хвостами к той стороне горизонта, откуда ожидалась гроза.
В самой середине они сбились в плотную массу, остальные сгруппировались вокруг них уже более свободными рядами; в целом отара напоминала плоеный кружевной воротник из тех, что можно увидеть на портретах Ван-Дейка, над его пышной белизной, словно темная шея гиганта, поднимались кусты дрока.
Теперь опасения Габриэля окончательно подтвердились. Оук убедился, что он прав, а Трой ошибается.
Все голоса природы дружно возвещали перемену погоды.
Но эти немые указания имели двоякий смысл.
Очевидно, следовало ожидать грозы, а после нее холодного затяжного дождя.
Пресмыкающиеся, казалось, предчувствовали дождь, но не подозревали о предваряющей его грозе, между тем как овцы предчувствовали грозу, но отнюдь не дождь, который должен был за нею последовать.