Это был молодой белокурый почтальон в истасканном форменном сюртучишке и в рыжих грязных сапогах.
Согревши себя ходьбой, он сел за стол, протянул грязные ноги к мешкам и подпер кулаком голову.
Его бледное, с красными пятнами лицо носило еще следы только что пережитых боли и страха.
Искривленное злобой, со свежими следами недавних физических и нравственных страданий, с тающим снегом на бровях, усах и круглой бородке, оно было красиво.
— Собачья жизнь! — проворчал почтальон, водя глазами по стенам и словно не веря, что он в тепле.
— Чуть не пропали!
Коли б не ваш огонь, так не знаю, что бы и было...
И чума его знает, когда всё это кончится!
Конца краю нет этой собачьей жизни!
Куда мы заехали?— спросил он, понизив голос и вскидывая глазами на дьячиху.
— На Гуляевский бугор, в имение генерала Калиновского, — ответила дьячиха, встрепенувшись и краснея.
— Слышь, Степан? — повернулся почтальон к ямщику, застрявшему в дверях с большим кожаным тюком на спине.
— Мы на Гуляевский бугор попали!
— Да... далече!
Произнеся это слово в форме хриплого, прерывистого вздоха, ямщик вышел и, немного погодя, внес другой тюк, поменьше, затем еще раз вышел и на этот раз внес почтальонную саблю на широком ремне, похожую фасоном на тот длинный плоский меч, с каким рисуется на лубочных картинках Юдифь у ложа Олоферна.
Сложив тюки вдоль стены, он вышел в сени, сел там и закурил трубку.
— Может, с дороги чаю покушаете? — спросила дьячиха.
— Куда тут чаи распивать! — нахмурился почтальон.
— Надо вот скорее греться да ехать, а то к почтовому поезду опоздаем.
Минут десять посидим и поедем.
Только вы, сделайте милость, дорогу нам покажите...
— Наказал бог погодой! — вздохнула дьячиха.
— М-да...
Вы же сами кто тут будете?
— Мы?
Тутошние, при церкви...
Мы из духовного звания...
Вон мой муж лежит!
Савелий, встань же, иди поздоровайся!
Тут прежде приход был, а года полтора назад его упразднили.
Оно, конечно, когда господа тут жили, то и люди были, стоило приход держать, а теперь без господ, сами судите, чем духовенству жить, ежели самая близкая деревня здесь Марковка, да и та за пять верст!
Теперь Савелий заштатный и... заместо сторожа. Ему споручено за церквой глядеть...
И почтальон тут же узнал, что если бы Савелий поехал к генеральше и выпросил у нее записку к преосвященному, то ему дали бы хорошее место; не идет же он к генеральше потому, что ленив и боится людей.
— Все-таки мы духовного звания... — добавила дьячиха.
— Чем же вы живете? — спросил почтальон.
— При церкви есть сенокос и огороды.
Только нам от этого мало приходится... — вздохнула дьячиха.
— Дядькинский отец Никодим, завидущие глаза, служит тут на, Николу летнего да на Николу зимнего и за это почти всё себе берет.
Заступиться некому!
— Врешь! — прохрипел Савелий.
— Отец Никодим святая душа, светильник церкви, а ежели берет, то по уставу!
— Какой он у тебя сердитый! — усмехнулся почтальон.
— А давно ты замужем?
— С прощеного воскресенья четвертый год пошел.
Тут прежде в дьячках мой папенька были, а потом, как пришло им время помирать, они, чтоб место за мной осталось, поехали в консисторию и попросили, чтоб мне какого-нибудь неженатого дьячка в женихи прислали.
Я и вышла.
— Ага, стало быть, ты одной хлопушкой двух мух убил! — сказал почтальон, глядя на спину Савелия.
— И место получил, и жену взял.
Савелий нетерпеливо дрыгнул ногой и ближе придвинулся к стенке.
Почтальон вышел из-за стола, потянулся и сел на почтовый тюк.