Немного подумав, он помял руками тюки, переложил саблю на другое место и растянулся, свесив на пол одну ногу.
— Собачья жизнь... — пробормотал он, кладя руки под голову и закрывая глаза.
— И лихому татарину такой жизни не пожелаю.
Скоро наступила тишина.
Слышно было только, как сопел Савелий да как уснувший почтальон, мерно и медленно дыша, при всяком выдыхании испускал густое, протяжное «к-х-х-х...».
Изредка в его горле поскрипывало какое-то колесико да шуршала по тюку вздрагивавшая нога.
Савелий заворочался под одеялом и медленно оглянулся.
Дьячиха сидела на табурете и, сдавив щеки ладонями, глядела в лицо почтальона.
Взгляд ее был неподвижный, как у удивленного, испуганного человека.
— Ну, чего воззрилась? — сердито прошептал Савелий.
— А тебе что?
Лежи! — ответила дьячиха, не отрывая глаз от белокурой головы.
Савелий сердито выдыхнул из груди весь воздух и резко повернулся к стене.
Минуты через три он опять беспокойно заворочался, стал в постели на колени и, упершись руками о подушку, покосился на жену.
Та всё еще не двигалась и глядела на гостя.
Щеки ее побледнели и взгляд загорелся каким-то странным огнем.
Дьячок крякнул, сполз на животе с постели и, подойдя к почтальону, прикрыл его лицо платком.
— Зачем ты это? — спросила дьячиха.
— Чтоб огонь ему в глаза не бил.
— А ты огонь совсем потуши!
Савелий недоверчиво поглядел на жену, потянулся губами к лампочке, но тотчас же спохватился и всплеснул руками.
— Ну, не хитрость ли бесовская? — воскликнул он.
— А?
Ну, есть ли какая тварь хитрее бабьего роду?
— А, сатана длиннополая! — прошипела дьячиха, поморщившись от досады.
— Погоди же!
И, поудобнее усевшись, она опять уставилась на почтальона.
Ничего, что лицо было закрыто.
Ее не столько занимало лицо, как общий вид, новизна этого человека.
Грудь у него была широкая, могучая, руки красивые, тонкие, а мускулистые, стройные ноги были гораздо красивее и мужественнее, чем две «кулдышки» Савелия.
Даже сравнивать было невозможно.
— Хоть я и длиннополый нечистый дух, — проговорил, немного постояв, Савелий, — а тут им нечего спать... Да...
Дело у них казенное, мы же отвечать будем, зачем их тут держали.
Коли везешь почту, так вези, а спать нечего...
Эй, ты! — крикнул Савелий в сени.
— Ты, ямщик... как тебя?
Проводить вас, что ли?
Вставай, нечего с почтой спать!
И расходившийся Савелий подскочил к почтальону и дернул его за рукав.
— Эй, ваше благородие! Ехать, так ехать, а коли не ехать, так и не тово...
Спать не годится.
Почтальон вскочил, сел, обвел мутным взглядом сторожку и опять лег.
— А ехать же когда? — забарабанил языком Савелий, дергая его за рукав.
— На то ведь она и почта, чтоб во благовремении поспевать, слышишь?
Я провожу.
Почтальон открыл глаза.
Согретый и изнеможенный сладким первым сном, еще не совсем проснувшийся, он увидел, как в тумане, белую шею и неподвижный, масленый взгляд дьячихи, закрыл глаза и улыбнулся, точно ему всё это снилось.
— Ну, куда в такую погоду ехать! — услышал он мягкий женский голос. — Спали бы себе да спали на доброе здоровье!
— А почта? — встревожился Савелий.
— Кто же почту-то повезет?