Дьячиха молчала, только подбородок ее дрогнул.
Савелий медленно разделся, перелез через жену и лег к стенке.
— А вот завтра я объясню отцу Никодиму, какая ты жена! — пробормотал он, съеживаясь калачиком.
Дьячиха быстро повернулась к нему лицом и сверкнула на него глазами.
— Будет с тебя и места, — сказала она, — а жену поищи себе в лесу!
Какая я тебе жена? Да чтоб ты треснул! Вот еще навязался на мою голову телепень, лежебока, прости господи!
— Ну, ну... Спи!
— Несчастная я! — зарыдала дьячиха.
— Коли б не ты, я, может, за купца бы вышла или за благородного какого!
Коли б не ты, я бы теперь мужа любила!
Не замело тебя снегом, не замерз ты там на большой дороге, ирод!
Долго плакала дьячиха.
В конце концов она глубоко вздохнула и утихла.
За окном всё еще злилась вьюга.
В печке, в трубе, за всеми стенами что-то плакало, а Савелию казалось, что это у него внутри и в ушах плачет.
Сегодняшним вечером он окончательно убедился в своих предположениях относительно жены.
Что жена его при помощи нечистой силы распоряжалась ветрами и почтовыми тройками, в этом уж он более не сомневался.
Но, к сугубому горю его, эта таинственность, эта сверхъестественная, дикая сила придавали лежавшей около него женщине особую, непонятную прелесть, какой он и не замечал ранее.
Оттого, что он по глупости, сам того не замечая, опоэтизировал ее, она стала как будто белее, глаже, неприступнее...
— Ведьма! — негодовал он.
— Тьфу, противная!
А между тем, дождавшись, когда она утихла и стала ровно дышать, он коснулся пальцем ее затылка... подержал в руке ее толстую косу.
Она не слышала...
Тогда он стал смелее и погладил ее по шее.
— Отстань! — крикнула она и так стукнула его локтем в переносицу, что из глаз его посыпались искры.
Боль в переносице скоро прошла, но пытка всё еще продолжалась.