— Но здесь тоже никаких развлечений, — нежно сказал Кеан, — ты одна, мистер Сондерсон ничего, кроме своих орхидей, не замечает.
— Они очень красивые, — мечтательно произнесла Майра, — они и меня очаровали.
Я единственная в доме, кого он пускает в оранжерею…
— По-моему, ты проводишь в ней слишком много времени, — прервал Кеан, — там же очень жарко и душно…
Майра игриво покачала головой и похлопала его по руке.
— Со мной все в полном порядке, — сказала она почти так же весело, как бывало, — а теперь и ты вернулся…
— Не нравятся мне эти орхидеи, — упрямо ворчал Роберт.
— Это пародия на настоящие цветы.
Вот сравни какой-нибудь одонтоглоссум с розой и сразу увидишь, что это чертовщина поганая, а не цветок!
— Чертовщина? — Майра рассмеялась.
— Да, чертовщина! Растут они в малярийных болотах и гибельных джунглях.
Ненавижу орхидеи.
И атмосфера в оранжерее не может быть чистой и здоровой.
Это все равно, что проводить много времени в бактериологической лаборатории!
Майра с притворной серьезностью покачала головой.
— Только бы мистер Сондерсон не услышал тебя.
Орхидеи — его дети.
Его привлекает таящаяся в них загадка: они действительно зачаровывают.
Просто смотреть на бесформенную луковицу и гадать, в какой цветок она превратится, увлекательнее самого захватывающего романа!
Вот скоро, где-то ближе к концу недели, должна зацвести одна из них: он прямо с ума сходит от нетерпения.
— Где он ее взял? — спросил Роберт без всякого интереса.
— Купил у одного человека, а тот, почти наверняка, ее украл!
В свертке было шесть луковиц, выжили только два растения, и одно из них заметно обогнало по росту другое
— оно такое высокое… — Майра подняла руку примерно на метр от земли, обозначив высоту орхидеи.
— Оно уже цвело?
— Нет, но бутоны — огромные, гладкие, продолговатые — распустятся в любой момент.
Мы назвали этот цветок
«Тайной», я сама ухаживаю за ним.
Мистер Сондерсон показал, что делать, и если растение действительно окажется новым сортом, а мы почти уверены в этом, он собирается отправить его на выставку и назвать моим именем!
Разве ты не гордился бы, если бы орхидею назвали в честь твоей…
— Моей жены? — докончил Кеан и взял Майру за руки.
— Я и так очень горжусь тобой…
Глава XXIII.
Лицо в оранжерее
Доктор Кеан прошел к окну, старинному, в свинцовом переплете.
У кровати стояла лампа, и он поправил абажур так, чтобы свет падал на бледное лицо пациентки — Майры Дюкен.
За последние два дня в ней произошла ужасная перемена.
Девушка лежала с закрытыми глазами, а на изможденном лице играли зловещие тени.
Дыхание стало почти неразличимо.
Доктор Брюс Кеан вполне заслужил свою превосходную репутацию, но этот случай поставил его в тупик.
Он понимал, что Майра умирает на его глазах; перед мысленным взором все еще стояло искаженное страданием лицо Роберта, с мучительным нетерпением ожидающего вестей внизу, в кабинете мистера Сондерсона; но, тем не менее, Брюс ничего не мог поделать.
Он смотрел из увитого розами окна вдаль, поверх кустарника, туда, где лунный свет серебрил листву деревьев.
Там располагались оранжереи, и, повернувшись спиной к кровати, Кеан долго стоял, задумчиво глядя на далекое мерцание их стекол.
Только что ушли Крейг Фентон и сэр Элвин Гроувз, вызванные доктором на консилиум.
Заболевание Майры озадачило и их — они пребывали в полном недоумении.
Внизу Роберт мерил кабинет шагами, размышляя, выдержит ли его рассудок последний удар, которым грозило будущее.
Они с отцом знали, что за странной болезнью, начавшейся в тот самый день, когда Энтони Феррара в последний раз посетил дом Сондерсона, кроется нечто зловещее.
Выдался невыносимо жаркий вечер, не было ни ветерка, и, несмотря на распахнутые окна, воздух в комнате казался тяжелым и безжизненным.
В нем все еще витал сладковатый, но невыразимо отталкивающий аромат.
Запах постепенно овладевал домом.