Живущие там уже настолько привыкли к нему, что перестали замечать.
Вечером, в комнате больной, доктор Кеан лично жег какие-то пахучие вещества, чем немало удивил сиделку и коллег.
Теперь едкие пары выветрились, и воздух вновь наполнился слабым запахом чего-то сладкого.
В доме не раздавалось ни звука; когда к пациентке, тихонько открыв дверь, вошла сиделка, Брюс задумчиво смотрел в окно в направлении оранжерей.
Он повернулся и, вернувшись к постели, склонился над девушкой.
Ее лицо напоминало белую маску; она по-прежнему была без сознания; доктор не замечал перемен ни к лучшему, ни к худшему.
Но пульс бился медленней, чем раньше, и Кеан подавил стон отчаяния: таинственная прогрессирующая слабость могла окончиться только одним.
Опыт подсказывал ему, что если ничего не предпринять — а все, что они перепробовали до этого, не принесло никаких результатов, — Майра умрет к рассвету.
Он развернулся и, дав шепотом указания сиделке, покинул комнату.
Спустившись, он прошел мимо закрытой двери кабинета, не смея даже думать о сыне, ожидавшем там, и проследовал в столовую.
В комнате горела только одна лампа, еле освещая сухопарую фигуру Сондерсона, расположившегося в эркере.
Кромби, садовник, стоял у стола.
— Итак, Кромби, — тихо сказал Кеан, прикрывая за собой дверь. — Что за история с оранжереями, и почему я не слышал об этом раньше?
Садовник уставился в неосвещенный угол столовой, избегая взгляда доктора.
— Все же он имел мужество признаться, — вмешался мистер Сондерсон.
— Это я сам проглядел: раньше он боялся говорить, потому что нечего ему делать в оранжереях.
— Шотландец неожиданно рассвирепел. — И он прекрасно об этом знает!
— Да, сэр, вы не позволяете мне приближаться к орхидеям, — ответил садовник, — но я осмелился зайти туда, потому что мне показалось, что там движется что-то светящееся…
— Чушь! — рявкнул мистер Сондерсон.
— Извини, Сондерсон, — сказал доктор, — но у нас есть забота поважнее, чем благополучие всех орхидей в мире.
Шотландец сухо кашлянул.
— Ты прав, Кеан, — сказал он.
— Злюсь из-за пустяка в такое-то время!
Рассказывай, Кромби, я не вмешиваюсь.
— Все произошло прошлой ночью, — продолжал садовник.
— Я стоял на крыльце своего домика и покуривал трубку на сон грядущий, но вдруг увидел около оранжерей огонек…
— Отражение луны в стеклах, — пробормотал Сондерсон.
— Извините.
Продолжай, Кромби!
— Я знал, что там есть ценные орхидеи, и подумал, что не успею никого позвать; к тому же, мне не хотелось вас беспокоить — у вас и так есть о чем волноваться.
Я вытряхнул трубку, положил ее в карман и пошел сквозь кустарник.
Тут я вновь заметил огонек, теперь он двигался от первой оранжереи ко второй, но не сумел рассмотреть подробнее.
— Это была свеча или карманный фонарик? — спросил Кеан.
— Ни то ни другое, сэр; гораздо бледнее, вроде светлячка, только поярче.
Я обошел кругом и подергал дверь — было заперто.
Потом я вспомнил про вход с другой стороны и прошел по тропинке между оранжереями и оградой, и поэтому света мне не было видно до тех пор, пока я не оказался у двери — уже отпертой!
Внутри было душно и очень жарко…
— Естественно, жарко, — вмешался Сондерсон.
— Я имею в виду, было гораздо жарче, чем положено.
Как в печке, и чем-то воняло…
— Чем? — спросил доктор.
— Можно поподробнее?
— Извините, сэр, но сейчас в этой комнате тоже пахнет и, по-моему, до этого пахло, я замечал, но, конечно, не так сильно, как в оранжереях.
— Продолжайте! — сказал Кеан.
— Я прошелся по первой теплице, но ничего не увидел.
Она лежит в тени ограды и не освещается луной.
Я уже собирался отправиться дальше, но мне померещилось… лицо.
— Что значит «померещилось»? — рявкнул мистер Сондерсон.
— Это значит, сэр, что все было так страшно, так странно, что я не мог поверить, что оно настоящее, кстати, потому я и молчал.
Оно было похоже на лицо джентльмена, которого я встречал здесь, на мистера Феррару.