Хотя сегодня вечером я кое-что узнал…
— Что узнали, сэр? — Роберт очень заинтересовался, даже шагнул к столу.
— Пока не скажу, Роб. Мне надо поразмыслить.
Доктор поставил локоть на стол и оперся о руку подбородком.
Профессиональное чутье подсказывало ему, что нужно что-то предпринять, иначе Майра умрет в течение четырех часов. Но что именно требовалось делать, не знали даже самые искусные лондонские врачи.
С чем-то похожим он уже сталкивался, однако вспомнить не мог.
Дикое предположение сына о связи цветов и болезни пробудило какие-то ассоциации и одновременно напомнило о рассказе садовника Кромби — и об Энтони Ферраре.
Он чувствовал, что в окружающей его тьме затеплился огонек, но пока что не было ясно, в каком направлении следует искать.
И вот Роберт беспокойно мерил шагами просторную комнату, а доктор сидел, опершись на руку, и пытался ухватить ускользающее воспоминание; стрелки часов уже переползли за полночь, по капле из Майры Дюкен уходила жизнь, а он по-прежнему не понимал причину ее таинственной болезни.
Где-то вдалеке ударили куранты. Час ночи!
Осталось всего три часа!
Роберт начал нервно бить кулаком правой руки о левую ладонь.
Отец не пошевелился, лишь между бровями залегла глубокая морщина…
— Боже мой!
— Доктор вскочил и принялся лихорадочно перебирать связку ключей.
— Что, сэр?
Что?
Ученый отпер ящик письменного стола и достал внушительный манускрипт, написанный мелким и чрезвычайно аккуратным почерком.
Он положил рукопись под лампу и начал быстро переворачивать страницы.
— Надежда есть! — взяв себя в руки, спокойно сказал он.
Роберт обошел стол и склонился над плечом отца:
— Почерк сэра Майкла Феррары!
— Его неопубликованная книга, Роб.
Мы собирались завершить ее вместе, но смерть забрала его. Учитывая содержание, я — возможно, из чистого суеверия — отказался от мысли ее опубликовать… Вот!
Доктор указал на аккуратно сделанный набросок, служивший иллюстрацией к тексту.
Очевидно, он представлял собой точную копию древнеегипетского рисунка.
Несколько жриц с волосами, туго заплетенными в толстые косы, стояли перед служителем храма, вооруженным ножницами.
В центре был изображен алтарь, на нем — вазы с цветами; справа располагались в ряд мумии — их было столько же, сколько жриц слева.
— Боже мой! — повторял доктор. — Мы оба ошибались, мы блуждали в потемках!
— Почему, сэр? Ради всего святого, что это значит?
— Этот рисунок скопирован со стены некой гробницы, ныне вновь запечатанной, — ответил ученый.
— Мы знали, что захоронение принадлежит одному из самых могущественных колдунов Египта и поэтому полагали, что изображение имеет магический смысл.
Знали, что цветы на фреске — вид уже вымершего священного Лотоса.
Но нам так и не удалось выяснить, зачем и каким образом выращивались эти растения.
Также мы не узнали и значение, — он провел пальцем по рисунку, — ритуала, во время которого у жриц срезал волосы первосвященник богини…
— Какой богини, сэр?
— Богини, Роб, а какой — об этом египтологи не ведают! Некий таинственный культ. О существовании его смутно догадывался один французский исследователь… Но сейчас не время рассуждать.
— Доктор вернул рукопись в ящик, запер его и взглянул на часы.
— Четверть второго.
Нам пора!
Ни секунды не мешкая, они вышли из дома.
Их ожидал автомобиль, и вскоре они помчались по пустынным улицам туда, где смерть в странном обличье нависла над Майрой Дюкен.
Когда машина тронулась, доктор спросил: — Ты случайно не знаешь, покупал ли Сондерсон орхидеи, я имею в виду совсем недавно?
— Да, — непонимающе ответил сын, — купил несколько луковиц пару недель назад.
— Пару недель! — возбужденно воскликнул отец. — Ты уверен?
То есть покупка была сделана после того, как Феррара…
— Перестал посещать дом?
Да.
Точно! На следующий день после этого!
Доктор Кеан боролся с сильным волнением.