Каждое ее движение сопровождалось позвякиванием многочисленных керамических браслетов, скользивших по обнаженным рукам.
Она вошла в комнату таким быстрым, уверенным шагом и так по-хозяйски оглядела всю мебель, что я подумал, — может быть, она и живет здесь.
Но когда я ее спросил об этом, она расхохоталась и неумеренно громко повторила вслух мой вопрос и потом сказала, что снимает номер в отеле, вдвоем с подругой.
Мистер Мак-Ки, сосед снизу, был бледный женоподобный человек.
Он, как видно, только что брился: на щеке у него засох клочок мыльной пены.
Войдя, он долго и изысканно вежливо здоровался с каждым из присутствующих. Мне он объяснил, что принадлежит к «миру искусства»; как я узнал потом, он был фотографом, и это его творением был увеличенный портрет матери миссис Уилсон, точно астральное тело парившей на стене гостиной.
Жена его была томная, красивая мегера с пронзительным голосом.
Она гордо поведала мне, что со дня их свадьбы муж сфотографировал ее сто двадцать семь раз.
Миссис Уилсон еще раньше успела переодеться — на ней теперь был очень нарядный туалет из кремового шифона, шелестевший, когда она расхаживала по комнате.
Переменив платье, она и вся стала как будто другая.
Та кипучая энергия жизни, которая днем, в гараже, так поразила меня, превратилась в назойливую спесь.
Смех, жесты, разговор — все в ней с каждой минутой становилось жеманнее; казалось, гостиная уже не вмещает ее развернувшуюся особу, и в конце концов она словно бы закружилась в дымном пространстве на скрипучем, лязгающем стержне.
— Ах, милая, — говорила она сестре, неестественно повысив голос, — вся эта публика только и смотрит, как бы тебя обобрать.
У меня тут на прошлой неделе была женщина, приводила мне ноги в порядок, — так ты бы видела ее счет! Можно было подумать, что она мне удалила аппендицит.
— А как ее фамилия, этой женщины? — спросила миссис Мак-Ки.
— Миссис Эберхардт.
Она ходит на дом приводить клиентам ноги в порядок.
— Мне очень нравится ваше платье, — сказала миссис Мак-Ки.
— Прелесть.
Миссис Уилсон отклонила комплимент, презрительно подняв брови.
— Это такое старье, — сказала она.
— Я его еще иногда надеваю, ну просто, когда мне все равно, как я выгляжу.
— Нет, как хотите, а оно вам очень идет, — не уступала миссис Мак-Ки.
— Если бы Честер мог снять вас в такой позе, я уверена, это было бы нечто.
Мы все молча уставились на миссис Уилсон, а она, откинув со лба выбившуюся прядь, отвечала нам ослепительной улыбкой.
Мистер Мак-Ки внимательно посмотрел на нее, склонив голову набок, потом протянул руку вперед, убрал и опять протянул вперед.
— Я бы только дал другое освещение, — сказал он, помолчав немного.
— Чтобы лучше выделить лепку лица.
И я бы постарался, чтобы вся масса волос попала в кадр.
— Вот уж нипочем бы не стала менять освещение! — воскликнула миссис Мак-Ки.
— По-моему, это как раз…
— Ш-шш! — одернул ее муж, и мы снова сосредоточились на своем объекте, но тут Том Бьюкенен, шумно зевнув, поднялся на ноги.
— Вы бы лучше выпили чего-нибудь, почтенные супруги, — сказал он.
— Миртл, добавь льду и содовой, пока все тут у тебя не заснули.
— Я уже приказала мальчишке насчет льда.
— Миртл приподняла брови в знак своего возмущения нерадивостью черни.
— Это такая публика!
За ними просто нужно ходить следом.
Она взглянула на меня и ни с того ни с сего засмеялась.
Потом схватила щенка, восторженно чмокнула его и вышла на кухню с таким видом, словно дюжина поваров ожидала там ее распоряжений.
— У меня на Лонг-Айленде кое-что неплохо получилось, — с апломбом произнес мистер Мак-Ки.
Том недоуменно воззрился на него.
— Две вещи даже висят у нас дома.
— Какие вещи? — спросил Том.
— Два этюда.
Один я назвал «Мыс Монток. Чайки», а другой — «Мыс Монток. Море».
Рыжая Кэтрин уселась на диван рядом со мной.
— А вы тоже живете на Лонг-Айленде? — спросила она.
— Я живу в Уэст-Эгге.
— Да ну?