— Как видите.
— А я вышла, — многозначительно сказала Миртл.
— Вот в чем разница между вашим случаем и моим.
— А зачем было выходить, Миртл? — спросила Кэтрин — Никто тебя, кажется, не неволил.
Миртл не сразу ответила.
— Я за него вышла, потому что думала, что он джентльмен, — сказала она наконец.
— Думала, он человек воспитанный, а на самом деле он мне и в подметки не годился.
— Ты же по нем с ума сходила когда-то, — заметила Кэтрин.
— Я сходила по нем с ума? — возмутилась Миртл.
— Кто это тебе сказал?
Я не больше сходила с ума по нем, чем вот по этому господину.
Она ткнула пальцем в меня, и все посмотрели на меня с укоризной.
Я постарался выразить всем своим видом, что ничуть не претендую на ее чувства.
— Вот когда я действительно с ума спятила, это когда вышла за него замуж.
Но я сразу поняла свою ошибку.
Он взял у приятеля костюм, чтобы надеть на свадьбу, а мне про это и не заикнулся. Через несколько дней — его как раз не было дома — приятель приходит и просит вернуть костюм.
«Вот как, это ваш костюм? — говорю я.
— Первый раз слышу».
Но костюм все-таки отдала, а потом бросилась на постель и ревмя ревела до самой ночи.
— Ей правда нужно уйти от него, — снова зашептала мне Кэтрин.
— Одиннадцать лет они так и живут над этим гаражом.
А у нее даже ни одного дружка не было до Тома.
Бутылка виски — уже вторая за этот вечер — переходила из рук в руки; только Кэтрин не проявляла к ней интереса, уверяя, что ей «и так весело».
Том вызвал швейцара и послал его за какими-то знаменитыми сандвичами, которые могли заменить целый ужин.
Я то и дело порывался уйти; мягкие сумерки манили меня, и хотелось прогуляться пешком до парка, но всякий раз я оказывался втянутым в очередной оголтелый спор, точно веревками привязывавший меня к креслу.
А быть может, в это самое время какой-нибудь случайный прохожий смотрел с темнеющей улицы в вышину, на наши освещенные окна, и думал о том, какие человеческие тайны прячутся за их желтыми квадратами. И мне казалось, что я вижу этого прохожего, его поднятую голову, задумчивое лицо.
Я был здесь, но я был и там тоже, завороженный и в то же время испуганный бесконечным разнообразием жизни.
Миртл поставила себе кресло рядом со мной, и вместе с теплым дыханием на меня вдруг полился рассказ о ее первой встрече с Томом.
— Мы сидели в вагоне друг против друга, на боковых местах у выхода, которые всегда занимают в последнюю очередь.
Я ехала в Нью-Йорк к сестре и должна была у нее ночевать.
Том был во фраке, в лаковых туфлях, я просто глаз не могла от него отвести, но как только встречусь с ним взглядом, сейчас же делаю вид, будто рассматриваю рекламный плакат у него над головой.
Когда стали выходить из вагона, он очутился рядом со мной и так прижался крахмальной грудью к моему плечу, что я пригрозила позвать полицейского, да он мне, конечно, не поверил.
Я была сама не своя, — когда он меня подсаживал в машину, я даже не очень-то разбирала, такси это или вагон метро.
А в голове одна мысль: «Живешь ведь только раз, только раз».
Она оглянулась на миссис Мак-Ки, и вся комната зазвенела ее деланным смехом.
— Ах, моя милая, — воскликнула она.
— Я вам подарю это платье, когда совсем перестану его носить.
Завтра я куплю себе новое.
Нужно мне составить список всех дел, которые я должна сделать завтра.
Массаж, потом парикмахер, потом еще надо купить ошейник для собачки, и такую маленькую пепельницу с пружинкой, они мне ужасно нравятся, и венок с черным шелковым бантом мамочке на могилку, из таких цветов, что все лето не вянут.
Непременно нужно все это записать, чтобы я ничего не забыла.
Было девять часов — но почти сейчас же я снова посмотрел на часы, и оказалось, что уже десять.
Мистер Мак-Ки спал в кресле, раздвинув колени и положив на них сжатые кулаки, точно важный деятель, позирующий перед объективом.
Я достал носовой платок и стер с его щеки засохшую мыльную пену, которая мне весь вечер не давала покоя.
Щенок сидел на столе, моргал слепыми глазами в табачном дыму и время от времени принимался тихонько скулить.
Какие-то люди появлялись, исчезали, сговаривались идти куда-то, теряли друг друга, искали и снова находили на расстоянии двух шагов.
Уже около полуночи я услышал сердитые голоса Тома Бьюкенена и миссис Уилсон; они стояли друг против друга и запальчиво спорили о том, имеет ли право миссис Уилсон произносить имя Дэзи.
— Дэзи!
Дэзи!
Дэзи! — выкрикивала миссис Уилсон.