Они…
— Вы нам говорили.
Мы с чувством пожали ему руку и снова вышли в сад.
На брезенте, натянутом поверх газона, уже начались танцы: старички двигали перед собой пятившихся молодых девиц, выписывая бесконечные неуклюжие петли; по краям топтались самодовольные пары, сплетаясь в причудливом модном изгибе тел, — и очень много девушек танцевало в одиночку, каждая на свой лад, а то вдруг давали минутную передышку музыканту, игравшему на банджо или на кастаньетах.
К полуночи веселье было в полном разгаре.
Уже знаменитый тенор спел итальянскую арию, а прославленное контральто — джазовую песенку, а в перерывах между номерами гости развлекались сами, изощряясь, кто как мог, и к летнему небу летели всплески пустого, беспечного смеха.
Эстрадная пара близнецов — это оказались наши желтые девицы — исполнила в костюмах сценку из детской жизни; лакеи между тем разносили шампанское в бокалах с полоскательницу величиной.
Луна уже поднялась высоко, и на воде пролива лежал треугольник из серебряных чешуек, чуть-чуть подрагивая в такт сухому металлическому треньканью банджо в саду.
Мы с Джордан Бейкер по-прежнему были вместе.
За нашим столиком сидели еще двое: мужчина примерно моих лет и шумливая маленькая девушка, от каждого пустяка готовая хохотать до упаду.
Мне теперь тоже было легко и весело.
Я выпил две полоскательницы шампанского, и все, что я видел перед собой, казалось мне исполненным глубокого, первозданного смысла.
Во время короткого затишья мужчина вдруг посмотрел на меня и улыбнулся.
— Мне ваше лицо знакомо, — сказал он приветливо.
— Вы случайно не в Третьей дивизии служили во время войны?
— Ну как же, конечно.
В Девятом пулеметном батальоне.
— А я — в Седьмом пехотном полку, вплоть до мобилизации в июне тысяча девятьсот восемнадцатого года.
Недаром у меня все время такое чувство, будто мы уже где-то встречались.
Мы немного повспоминали серые, мокрые от дождя французские деревушки.
Потом он сказал, что недавно купил гидроплан и собирается испытать его завтра утром — из чего я заключил, что он живет где-то по соседству.
— Может быть, составите мне компанию, старина?
Покатаемся по проливу вдоль берега?
— А в какое время?
— В любое, когда вам удобно.
Я уже открыл рот, чтобы осведомиться о его фамилии, но тут Джордан оглянулась на меня и спросила с улыбкой:
— Ну как, перестали хандрить?
— Почти перестал, спасибо.
— Я снова повернулся к своему новому знакомцу: — Никак не привыкну к положению гостя, незнакомого с хозяином.
Ведь я этого Гэтсби в глаза не видал.
Просто я живу тут рядом, — я махнул рукой в сторону невидимой изгороди, — и он прислал мне с шофером приглашение.
Я заметил, что мой собеседник смотрит на меня как-то растерянно.
— Так ведь это я — Гэтсби, — сказал он вдруг.
— Что?! — воскликнул я.
— Ох, извините, ради бога!
— Я думал, вы знаете, старина.
Плохой, видно, из меня хозяин.
Он улыбнулся мне ласково, — нет, гораздо больше, чем ласково.
Такую улыбку, полную неиссякаемой ободряющей силы, удается встретить четыре, ну — пять раз в жизни.
Какое-то мгновение она, кажется, вбирает в себя всю полноту внешнего мира, потом, словно повинуясь неотвратимому выбору, сосредоточивается на вас.
И вы чувствуете, что вас понимают ровно настолько, насколько вам угодно быть понятым, верят в вас в той мере, в какой вы в себя верите сами, и безусловно видят вас именно таким, каким вы больше всего хотели бы казаться.
Но тут улыбка исчезла — и передо мною был просто расфранченный хлыщ, лет тридцати с небольшим, отличающийся почти смехотворным пристрастием к изысканным оборотам речи.
Это пристрастие, это старание тщательно подбирать слова в разговоре я заметил в нем еще до того, как узнал, кто он такой.
Почти в ту же минуту прибежал слуга и доложил, что мистера Гэтсби вызывает Чикаго.
Тот встал и извинился с легким поклоном, обращенным к каждому из нас понемногу.
— Вы тут, пожалуйста, не стесняйтесь, старина, — обратился он ко мне. — Захочется чего-нибудь — только велите лакею.
А я скоро вернусь. Прошу прощения.
Как только он отошел, я повернулся к Джордан: мне не терпелось высказать ей свое изумление.
Почему-то я представлял себе мистера Гэтсби солидным мужчиной в летах, с брюшком и румяной физиономией.
— Кто он вообще такой? — спросил я.