— Вы знаете?
— Некто по фамилии Гэтсби, вот и все.
— Но откуда он родом?
Чем занимается?
— Ну вот, теперь и вы туда же, — протянула Джордан с ленивой усмешкой.
— Могу сказать одно: он мне как-то говорил, что учился в Оксфорде.
В глубине картины начал смутно вырисовываться какой-то фон; но следующее замечание Джордан снова все смешало.
— Впрочем, я этому не верю.
— Почему?
— Сама не знаю, — решительно сказала она.
— Просто мне кажется, что никогда он в Оксфорде не был.
Что-то в ее тоне напоминало слова желтой девицы:
«Мне кажется, что он убийца», — и это лишь подстрекнуло мое любопытство.
Пусть бы мне сказали, что Гэтсби — выходец с луизианских болот или из самых нищенских кварталов нью-йоркского Ист-Сайда, я бы не удивился и не задумался.
В этом не было ничего невероятного.
Но чтобы молодые люди выскакивали просто ниоткуда и покупали себе дворцы на берегу пролива Лонг-Айленд — так не бывает; по крайней мере, я, неискушенный провинциал, считал, что так не бывает.
— Во всяком случае, у него всегда собирается много народу, — сказала Джордан, уходя от разговора с чисто городской нелюбовью к конкретности.
— А мне нравятся многолюдные сборища.
На них как-то уютнее.
В небольшой компании никогда не чувствуешь себя свободно.
В оркестре бухнул большой барабан, и дирижер вдруг звонко выкрикнул, перекрывая многоголосый гомон:
— Леди и джентльмены!
По просьбе мистера Гэтсби мы сейчас сыграем вам новую вещь Владимира Тостова, которая в мае произвела такое большое впечатление в Карнеги-холле.
Читатели газет, вероятно, помнят, что это была настоящая сенсация.
— Он улыбнулся снисходительно-весело и добавил: — Фу-рор!
Кругом засмеялись.
— Итак, — он еще повысил голос: — Владимир Тостов, «Джазовая история человечества».
Но мне не суждено было оценить произведения мистера Тостова, потому что при первых же тактах музыки я вдруг увидел Гэтсби.
Он стоял на верхней ступеньке мраморной лестницы и с довольным видом оглядывал группу за группой. Смуглая от загара кожа приятно обтягивала его лицо, короткие волосы лежали так аккуратно, словно их подстригали каждый день.
Ничего зловещего я в нем усмотреть не мог.
Быть может, то, что он совсем не пил, и выделяло его из толпы гостей — ведь чем шумней становилось общее веселье, тем он, казалось, больше замыкался в своей корректной сдержанности.
Под заключительные звуки «Джазовой истории человечества» одни девицы с кокетливой фамильярностью склонялись к мужчинам на плечо, другие, пошатнувшись, притворно падали в обморок, не сомневаясь, что их подхватят крепкие мужские руки — и, может быть, даже не одни; но никто не падал в обморок на руки Гэтсби, и ничья под мальчишку остриженная головка не касалась его плеча, и ни один импровизированный вокальный квартет не составлялся с его участием.
— Простите, пожалуйста.
Возле нас стоял лакей.
— Мисс Бейкер? — осведомился он.
— Простите, пожалуйста, но мистер Гэтсби хотел бы побеседовать с вами наедине.
— Со мной? — воскликнула удивленная Джордан.
— Да, мисс.
Она оглянулась на меня, недоуменно вскинув брови, встала и пошла за лакеем по направлению к дому.
Я заметил, что и в вечернем платье, да и в любом другом, она двигается так, как будто на ней надет спортивный костюм — была в ее походке пружинистая легкость, словно свои первые шаги она училась делать на поле для гольфа ясным погожим утром.
Я остался один. Было уже два часа.
Какие-то невнятные загадочные звуки доносились из комнаты, длинным рядом окон выходившей на веранду.
Я ускользнул от студента Джордан, пытавшегося втянуть меня в разговор на акушерско-гинекологическую тему, который он успел завести с двумя эстрадными певичками, — и пошел в дом.
Большая комната была полна народу.
Одна из желтых девиц сидела за роялем, а рядом стояла рослая молодая особа с рыжими волосами, дива из знаменитого эстрадного ансамбля, и пела.
Она выпила много шампанского, и на втором куплете исполняемой песенки жизнь вдруг показалась ей невыносимо печальной — поэтому она не только пела, но еще и плакала навзрыд.
Каждую музыкальную паузу она заполняла короткими судорожными всхлипываниями, после чего дрожащим сопрано выводила следующую фразу.
Слезы лились у нее из глаз, — впрочем, не без препятствий: повиснув на густо накрашенных ресницах, они приобретали чернильный оттенок и дальше стекали по щекам в виде медлительных черных ручейков.
Какой-то шутник высказал предположение, что она поет по нотам, написанным у нее на лице; услышав это, она всплеснула руками, повалилась в кресло и тут же уснула мертвецким пьяным сном.
— У нее вышла ссора с господином, который называет себя ее мужем, — пояснила молодая девушка, стоявшая со мною рядом.