— Идите сюда, скорей! — закричала Дэзи, подойдя к окну.
Дождь еще шел, но на западе темная завеса, разорвалась и над самым морем клубились пушистые, золотисто-розовые облака.
— Хорошо? — спросила она шепотом и, помолчав, так же шепотом сказала: — Поймать бы такое розовое облако, посадить вас туда и толкнуть — плывите себе.
Я хотел уйти, но они меня не пустили; может быть, от моего присутствия в комнате они еще острей чувствовали себя наедине друг с другом.
— Знаете, что мы сделаем, — сказал Гэтсби. — Мы сейчас заставим Клипспрингера поиграть нам на рояле.
Он вышел из комнаты, крича:
«Юинг!» — и скоро вернулся в сопровождении немного облезлого смущенного молодого человека с реденькими светлыми волосами и в черепаховых очках.
Сейчас он был вполне прилично одет в спортивного типа рубашку с отложным воротничком, теннисные туфли и холщовые брюки неопределенного оттенка.
— Мы вам помешали заниматься гимнастикой? — учтиво осведомилась Дэзи.
— Я спал, — выкрикнул Клипспрингер в пароксизме смущения.
— То есть это я раньше спал.
А потом я встал…
— Клипспрингер играет на рояле, — сказал Гэтсби, прервав его речь.
— Правда ведь, вы играете, Юинг, старина?
— Я, собственно говоря, очень плохо играю.
Собственно говоря… Нет, я почти не играю.
Я совсем разучи…
— Идемте вниз, — перебил Гэтсби.
Он щелкнул выключателем.
Вспыхнул яркий свет, в серые окна исчезли.
В музыкальном салоне Гэтсби включил одну только лампу у рояля.
Он дал Дэзи закурить — спичка дрожала у него в пальцах; он сел рядом с ней на диван в противоположном углу, освещенном лишь отблесками люстры из холла в натертом до глянца паркете.
Клипспрингер сыграл «Приют любви», потом повернулся на табурете и жалобным взглядом стал искать в темноте Гэтсби.
— Вот видите, я совсем разучился.
Говорил же я вам.
Я совсем разу…
— А вы не разговаривайте, а играйте, старина, — скомандовал Гэтсби.
— Играйте!
Днем и ночью, Днем и ночью, Жизнь забавами полна…
За окном разбушевался ветер, и где-то над проливом глухо урчал гром.
Уэст-Эгг уже светился всеми огнями. Нью-йоркская электричка сквозь дождь и туман мчала жителей пригородов домой с работы.
Наступал переломный час людского существования, и воздух был заряжен беспокойством.
Наживают богачи денег полные мешки.
Ну, а бедный наживает только кучу детворы, Между прочим, Между прочим…
Когда я подошел, чтобы проститься, я увидел у Гэтсби на лице прежнее выражение растерянности — как будто в нем зашевелилось сомнение в полноте обретенного счастья.
Почти пять лет!
Были, вероятно, сегодня минуты, когда живая Дэзи в чем-то не дотянула до Дэзи его мечтаний, — и дело тут было не в ней, а в огромной жизненной силе созданного им образа.
Этот образ был лучше ее, лучше всего на свете.
Он творил его с подлинной страстью художника, все время что-то к нему прибавляя, украшая его каждым ярким перышком, попадавшимся под руку.
Никакая ощутимая, реальная прелесть не может сравниться с тем, что способен накопить человек в глубинах своей фантазии.
Я видел, что он пытается овладеть собой.
Он взял Дэзи за руку, а когда она что-то сказала ему на ухо, повернулся к ней порывистым, взволнованным движением.
Мне кажется, ее голос особенно притягивал его своей переменчивой, лихорадочной теплотой. Тут уж воображение ничего не могло преувеличить — бессмертная песнь звучала в этом голосе.
Обо мне они забыли. Потом Дэзи, спохватившись, подняла голову и протянула мне руку, но для Гэтсби я уже не существовал.
Я еще раз посмотрел на них, и они в ответ посмотрели на меня, но это был рассеянный, невидящий взгляд — они жили сейчас только своей жизнью.
Я вышел из комнаты и под дождем спустился с мраморной лестницы, оставив их вдвоем.
ГЛАВА VI
В один из этих дней к Гэтсби заявился какой-то молодой, жаждущий славы репортер из Нью-Йорка и спросил, не желает ли он высказаться.
— О чем именно высказаться? — вежливо осведомился Гэтсби.
— Все равно о чем — просто несколько слов для печати.