— Я устрою так, что все будет в точности, как было, — сказал он и решительно мотнул головой.
— Она сама увидит.
Он пустился в воспоминания, и я почувствовал, как он напряженно ищет в них что-то, может быть, какой-то образ себя самого, целиком растворившийся в любви к Дэзи.
Вся его жизнь пошла потом вкривь и вкось, но если бы вернуться к самому началу и медленно, шаг за шагом, снова пройти весь путь, может быть, удалось бы найти утраченное…
… Однажды вечером, пять лет тому назад, — была осень, падали листья, — они бродили по городу вдвоем и вышли на улицу, где деревьев не было и тротуар белел в лунном свете.
Они остановились, повернувшись лицом друг к другу.
Вечер был прохладный, полный того таинственного беспокойства, которое всегда чувствуется на переломе года.
Освещенные окна как будто с тихим гулом выступали из сумрака, на небе среди звезд шла какая-то суета.
Краешком глаза Гэтсби увидел, что плиты тротуара вовсе не плиты, а перекладины лестницы, ведущей в тайник над верхушками деревьев, — он может взобраться туда по этой лестнице, если будет взбираться один, и там, приникнув к сосцам самой жизни, глотнуть ее чудотворного молока.
Белое лицо Дэзи придвигалось все ближе, а сердце у него билось все сильней.
Он знал: стоит ему поцеловать эту девушку, слить с ее тленным дыханием свои не умещающиеся в словах мечты, — и прощай навсегда божественная свобода полета мысли.
И он медлил, еще прислушиваясь к звучанию камертона, задевшего звезду.
Потом он поцеловал ее.
От прикосновения его губ она расцвела для него как цветок, и воплощение совершилось.
В его рассказе, даже в чудовищной сентиментальности всего этого, мелькало что-то неуловимо знакомое — обрывок ускользающего ритма, отдельные слова, которые я будто уже когда-то слышал.
Раз у меня совсем было сложилась сама собой целая фраза, даже губы зашевелились, как у немого в попытке произнести какие-то внятные звуки.
Но звуков не получилось, и то, что я уже почти припомнил, осталось забытым навсегда.
ГЛАВА VII
В то самое время, когда общее любопытство, вызванное личностью Гэтсби, достигло предела, в доме его однажды в субботний вечер не засияли огни, — и на том кончилась его карьера Тримальхиона, так же загадочно, как и началась.
Я заметил, хоть и не сразу, что машины, бодро сворачивающие в подъездную аллею, минуту спустя разочарованно выезжают обратно.
Уж не заболел ли он, подумал я, и пошел узнать. Незнакомый лакей с разбойничьей физиономией подозрительно уставился на меня с порога.
— Что, мистер Гэтсби болен?
— Нет.
— Подумав, он неохотно добавил: — Сэр.
— Его нигде не видно, и я забеспокоился.
Передайте, что заходил мистер Каррауэй.
— Кто? — грубо переспросил он.
— Каррауэй.
— Каррауэй.
Ладно, передам.
И дверь захлопнулась у меня перед носом.
От моей финки я узнал, что неделю назад Гэтсби рассчитал всех своих слуг и завел новых, которые в поселок не ходят и взяток у торговцев не берут, а заказывают провизию по телефону, причем в умеренных количествах.
По свидетельству рассыльного из бакалейной лавки, кухня в доме стала похожа на свинарник и в поселке успело сложиться твердое мнение, что новые слуги вообще не слуги.
На следующий день Гэтсби позвонил мне по телефону.
— Уезжать собираетесь? — спросил я.
— Нет, а почему?
— Говорят, вы отпустили всю прислугу.
— Мне нужна такая, которая не станет сплетничать, старина.
Дэзи теперь часто приезжает — по вечерам.
Итак, весь караван-сарай развалился, как карточный домик, от ее неодобрительного взгляда.
— Эти люди — знакомые Вулфшима, он просил их куда-нибудь пристроить, вот я их и взял.
Они все из одной семьи, братья и сестры.
Когда-то содержали небольшой отель.
— Понятно.
Выяснилось, что звонит он по поручению Дэзи — она хочет, чтобы я на следующий день приехал к ней завтракать.
Мисс Бейкер тоже будет.
Полчаса спустя позвонила сама Дэзи и так явно обрадовалась моему согласию, что я почувствовал: это неспроста.
И все же мне не верилось: неужели они собираются устроить сцену — и притом довольно тяжелую сцену, если все будет так, как Гэтсби рисовал мне той ночью в саду.
День выдался — настоящее пекло, один из последних дней лета и, наверное, самый жаркий.
Когда мой поезд вынырнул из туннеля на солнечный свет, лишь горячие гудки «Нэшнл биcкуит компани» прорезывали раскаленную тишину полдня.