— Через две недели будет самый долгий день в году.
— Она обвела нас сияющим взглядом.
— Случалось вам когда-нибудь ждать этого самого долгого дня — и потом спохватиться, что он уже миновал?
Со мной это каждый год случается.
— Давайте придумаем что-нибудь, — зевнула мисс Бейкер, усаживаясь за стол с таким видом, словно она укладывалась в постель.
— Давайте, — сказала Дэзи.
— Только что?
— Она беспомощно оглянулась на меня.
— Что вообще можно придумать?
Не дожидаясь ответа, она вдруг с ужасом уставилась на свой мизинец.
— Смотрите! — воскликнула она — Я ушибла палец.
Мы все посмотрели — сустав посинел и распух.
— Это ты виноват, Том, — сказала она обиженно — Я знаю, ты не нарочно, но все-таки это ты.
Так мне и надо, зачем выходила замуж за такую громадину, такого здоровенного, неуклюжего дылду.
— Терпеть не могу это слово, — сердито перебил ее Том. — Не желаю, чтобы меня даже в шутку называли дылдой.
— Дылда! — упрямо повторила Дэзи.
Иногда она и мисс Бейкер вдруг принимались говорить разом, но в их насмешливой, бессодержательной болтовне не было легкости, она была холодной, как их белые платья, как их равнодушные глаза, не озаренные и проблеском желания.
Они сидели за столом и терпели наше общество, мое и Тома, лишь из светской любезности, стараясь нас занимать или помогая нам занимать их.
Они знали: скоро обед кончится, а там кончится и вечер, и можно будет небрежно смахнуть его в прошлое.
Все это было совсем не так, как у нас на Западе, где всегда с волнением торопишь вечер, час за часом подгоняя его к концу, которого и ждешь и боишься.
— Дэзи, рядом с тобой я перестаю чувствовать себя цивилизованным человеком, — пожаловался я после второго бокала легкого, но далеко не безобидного красного вина.
— Давай заведем какой-нибудь доступный мне разговор, ну хоть о видах на урожай.
Я сказал это не думая, просто так, но мои слова произвели неожиданный эффект.
— Цивилизация идет насмарку, — со злостью выкрикнул Том.
— Я теперь стал самым мрачным пессимистом.
Читал ты книгу Годдарда
«Цветные империи на подъеме»?
— Нет, не приходилось, — ответил я, удивленный его тоном.
— Великолепная книга, ее каждый должен прочесть.
Там проводится такая идея, если мы не будем настороже, белая раса… ну, словом, ее поглотят цветные.
Это не пустяки, там все научно доказано.
— Том у нас становится мыслителем, — сказала Дэзи с неподдельной грустью. — Он читает разные умные книги с такими длиннющими словами.
Том, какое это было слово, что мы никак… — Не просто книги, а научные труды, — возразил раздраженно Том — Этот Годдард развивает свою мысль до конца.
От нас, от главенствующей расы, зависит не допустить, чтобы другие расы взяли верх.
— Мы должны сокрушить их, — шепнула Дэзи, свирепо подмигивая в сторону солнца, пламеневшего над горизонтом. — Вот если б вы жили в Калифорнии… — начала мисс Бейкер, но Том прервал ее, шумно задвигавшись на своем стуле. — Суть в том, что мы — представители нордической расы.
Я, и ты, и ты, и… — После мгновенного колебания он кивком головы включил и Дэзи, и она тотчас же снова подмигнула мне. — И все то, что составляет цивилизацию, создано нами — наука там, и искусство, и все прочее.
Понятно? Было что-то патетическое в его настойчивости, как будто ему уже мало было упоения собственной личностью, с годами еще возросшего.
Где-то в доме зазвонил телефон, лакей пошел ответить на звонок, и Дэзи, воспользовавшись минутным отвлечением, наклонилась ко мне.
— Я тебе открою фамильную тайну, — оживленно зашептала она.
— Про нос нашего лакея.
Хочешь узнать тайну про нос нашего лакея?
— Я только за тем и приехал. — Ну слушай: раньше он был не просто лакеем, он служил в одном доме в Нью-Йорке, где имелось столового серебра на двести персон, — так вот, он заведовал этим серебром.
С утра до вечера он его чистил и чистил, и в конце концов у него от этого сделался насморк… — Дальше — хуже, — подсказала мисс Бейкер.
— Верно.
Дальше — хуже, и дошло до того, что ему пришлось отказаться от места.
Заходящее солнце прощальной лаской коснулось порозовевшего лица Дэзи; я прислушивался к ее шепоту, невольно сдерживая дыхание и вытянув шею, — но вот розовое сияние померкло, соскользнуло с ее лица, медленно, неохотно, как ребенок, которого наступивший вечер заставляет расстаться с весельем улицы и идти домой.
Вернувшийся лакей сказал что-то почти на ухо Тому. Том нахмурился, отодвинул свой стул и, не произнеся ни слова, пошел в комнаты.
У Дэзи словно что-то быстрее завертелось внутри, она снова наклонилась ко мне и сказала напевньм, льющимся голосом:
— Ах, Ник, если б ты знал, как мне приятно видеть тебя за этим столом.
Ты похож на… на розу.