Потом в его выцветших глазах появилось прежнее выражение — догадка пополам с растерянностью.
— Посмотри, что в том ящике, — сказал он, указывая на свой стол.
— В каком ящике?
— Вон в том.
Михаэлис выдвинул ближайший к нему ящик стола.
Там ничего не было, кроме короткого собачьего поводка, кожаного, с серебряным плетеньем.
Он был совсем новый и, судя по виду, дорогой.
— Это? — спросил Михаэлис, достав поводок из ящика.
Уилсон так и прилип к нему глазами, потом кивнул.
— Я это нашел у нее вчера днем.
Она мне стала что-то объяснять, да я сразу заподозрил неладное.
— Это что же, твоя жена купила?
— Лежало у нее на столике, завернутое в папиросную бумагу.
Михаэлис тут ничего странного не усмотрел и сразу привел Уилсону десяток причин, почему его жене мог понадобиться собачий поводок.
Но должно быть, такие же или сходные объяснения давала и Миртл, потому что Уилсон снова застонал:
«Боже мой, боже мой!» — и слова его утешителя повисли в воздухе.
— Вот он и убил ее, — сказал вдруг Уилсон.
Нижняя челюсть у него отвалилась, рот так и остался разинутым.
— Кто — он?
— А уж я сумею узнать.
— Ты сам не знаешь, что говоришь, Джордж, — сказал приятелю грек.
— От горя у тебя помутилось в голове.
Постарайся успокоиться и отдохни немножко, скоро уже утро.
— Он ее убийца.
— Это был несчастный случай, Джордж.
Уилсон затряс головой.
Глаза его сузились, по губам прошла тень междометия, выражающего уверенность.
— Нет уж, — сказал он решительно.
— Я человек простой и никому не желаю зла, но что я знаю, то знаю.
Это он ехал в машине.
Она бросилась к нему, хотела что-то сказать, а он не пожелал остановиться.
Михаэлис был свидетелем происшествия, но ему не пришло в голову искать в нем какой-то особый смысл.
Он считал, что миссис Уилсон выбежала на шоссе, спасаясь от мужа, а вовсе не для того, чтобы остановить какую-то определенную машину.
— Да с чего бы это она?
— Ты ее не знаешь, — сказал Уилсон, как будто это было ответом на вопрос.
— О-о-о-о!..
Он опять начал раскачиваться и стонать, а Михаэлис стоял над ним, теребя в руках поводок.
— Может, есть у тебя какой-нибудь друг, я бы позвонил, вызвал его сюда, а, Джордж?
Напрасная надежда — да Михаэлис и не сомневался, что никаких друзей у Уилсона нет; ведь его не хватало даже для собственной жены.
Немного спустя Михаэлис с облегчением заметил какую-то перемену в комнате. За окном посинело, и он понял, что утро уже близко.
К пяти часам синее стало голубым, и можно было выключить свет.
Уилсон остекленевшим взглядом уставился в окно, где над кучами шлака курились маленькие серые облачка, принимая фантастические очертания по воле предутреннего ветра.
— Я поговорил с ней, — зашептал он после долгого молчания, — сказал ей, что меня она может обмануть, но господа бога не обманет.
Я подвел ее к окошку. — Он с трудом поднялся и, подойдя к окну, приник к стеклу лбом. — Подвел и говорю: господь, он все знает, все твои дела.
Меня ты можешь обмануть, но господа бога не обманешь.
И тут Михаэлис, став рядом, заметил, куда он смотрит, и вздрогнул — он смотрел прямо в огромные блеклые глаза доктора Т.
Дж.
Эклберга, только что выплывшие из редеющей мглы.
— Господь, он все видит, — повторил Уилсон.
Михаэлис попробовал его образумить: — Да это ж реклама!