Я тоже обрадовался — можно было, значит, рассчитывать, что за гробом Гэтсби пойдет еще один старый знакомый.
Не желая давать извещение в газеты, чтобы не привлечь толпу любопытных, я решил лично сообщить кое-кому по телефону.
Но почти ни до кого не удалось дозвониться.
— Похороны завтра, — сказал я.
— Нужно быть на вилле к трем часам.
И будьте так любезны, скажите всем, кто захотел бы приехать.
— Да, да, непременно, — поспешно ответил он.
— Я вряд ли кого-нибудь увижу, но если случайно… Его тон заставил меня насторожиться.
— Вы сами, разумеется, будете?
— Постараюсь, непременно постараюсь.
Я, собственно, позвонил, чтобы…
— Минутку, — перебил я.
— Мне бы хотелось услышать от вас точно: вы будете?
— Мм… видите ли — дело в том, что я теперь живу у одних знакомых в Гриниче, и завтра они на меня в некотором роде рассчитывают.
Предполагается что-то вроде пикника или прогулки.
Но я, конечно, приложу все старания, чтобы освободиться.
У меня невольно вырвалось:
«Эх!» — и он, должно быть, услышал, потому что сразу заторопился:
— Я, собственно, позвонил вот зачем: я там оставил пару туфель, так не затруднит ли вас распорядиться, чтобы мне их прислали.
Понимаете, это теннисные туфли, и я без них прямо как без рук.
Пусть пошлют на адрес…
На чей адрес, я уже не слыхал — я повесил трубку.
А немного спустя мне пришлось постыдиться за Гэтсби — один из тех, кому я звонил, выразился в том смысле, что, мол, туда ему и дорога.
Впрочем, я сам был виноват: этот господин принадлежал к числу самых заядлых любителей позубоскалить насчет Гэтсби, угощаясь его вином, и нечего было звонить такому.
Наутро в день похорон я сам поехал в Нью-Йорк к Мейеру Вулфшиму, не видя другого способа с ним связаться.
Лифт остановился против двери, на которой значилось:
«Акц. о-во „Свастика“; по совету лифтера я толкнул дверь — она была не заперта, и я вошел.
Сперва мне показалось, что в помещении нет ни души, и только после нескольких моих окликов за перегородкой заспорили два голоса, и минуту спустя из внутренней двери вышла хорошенькая еврейка и недружелюбно уставилась на меня большими черными глазами.
— Никого нет, — сказала она.
— Мистер Вулфшим уехал в Чикаго.
Первое из этих утверждений явно не соответствовало действительности, так как за перегородкой кто-то стал фальшиво насвистывать
«Розовый куст».
— Будьте добры сказать мистеру Вулфшиму, что его хочет видеть мистер Каррауэй.
— Как же это я ему скажу, если он в Чикаго?
В эту минуту из-за двери позвали:
«Стелла!» — и я сразу узнал голос Вулфшима.
— Оставьте на столике вашу карточку, — поспешно сказала женщина.
— Он вернется, я ему передам.
— Послушайте, я же знаю, что он здесь.
Она шагнула вперед, негодующе подбоченясь.
— Повадились тоже врываться сюда, когда вздумается, — заговорила она сердито.
— Покою нет от вашего брата.
Раз я говорю, он в Чикаго, значит, он в Чикаго.
Я назвал имя Гэтсби.
— О-о!
— Она снова на меня посмотрела.
— Тогда погодите минутку. Как вы сказали, ваша фамилия?
Она исчезла.
Мгновение спустя Мейер Вулфшим стоял на пороге, скорбным жестом протягивая ко мне руки. Он увлек меня в свой кабинет, сказал почтительно приглушенным голосом, что сегодня печальный день для всех нас, и предложил мне сигару.
— Помню, каким он был, когда мы с ним встретились впервые, — заговорил он, усевшись.