А уж как он вышел в люди, так ничего для меня не жалел.
Ему явно не хотелось расставаться с фотографией, и он медлил, держа ее у меня перед глазами.
Наконец он убрал ее в бумажник и взамен вытащил из кармана старую, растрепанную книжонку, озаглавленную: «Прыг-скок, Кэссиди».
— Вот, смотрите, это сохранилось с тех пор, как он был еще мальчишкой.
Оно о многом говорит.
Он раскрыл книжку с конца и повернул так, чтобы мне было видно.
На последнем чистом листе было выведено печатными буквами: «РАСПИСАНИЕ» и рядом число: «12 сентября 1906 года».
Под этим стояло: Подъем — 6.00 утра
Упражнения с гантелями и перелезанье через стену — 6.15 — 6.30 Изучение электричества и пр. — 7.15 — 8.15 Работа — 8.30 — 4.30
Бейсбол и спорт — 4.30 — 5.00 Упражнения в красноречии и выработка осанки — 5.00 — 6.00 Обдумывание нужных изобретений — 7.00 — 9.00
ОБЩИЕ РЕШЕНИЯ Не тратить время на Штефтерса и (имя неразборчиво) Бросить курить и жевать резинку Через день принимать ванну Каждую неделю прочитывать одну книгу или журнал для общего развития Каждую неделю откладывать 5 дол (зачеркнуто) 3 дол. Лучше относиться к родителям.
— Мне это попалось на глаза случайно, — сказал старик.
— Но это о многом говорит, верно?
— Да, о многом. — Он бы далеко пошел, Джимми.
Бывало, как уж решит что-нибудь, так не отступит.
Вы обратили внимание, как у него там написано — для общего развития.
Это у него всегда была особая забота.
Он мне раз сказал, что я ем, как свинья, я его еще отодрал тогда за уши.
Ему не хотелось закрывать книгу, он вслух перечитывал одну запись за другой, и каждый раз пытливо оглядывался на меня.
Подозреваю, он ждал, что я захочу списать эти записи себе для руководства.
Без четверти три явился лютеранский священник из Флашинга, и я невольно начал поглядывать в окно — не подъезжают ли другие автомобили.
Смотрел в окно и отец Гэтсби.
А когда время подошло к трем и в холле уже собрались в ожидании слуги, старик беспокойно заморгал глазами и стал бормотать что-то насчет дождливой погоды.
Я заметил, что священник косится на часы, и, отведя его в сторонку, попросил подождать еще полчаса.
Но это не помогло.
Никто так и не приехал.
Около пяти часов наш кортеж из трех машин добрался до кладбища и остановился под дождем у ворот — впереди катафалк, отвратительно черный и мокрый, за ним лимузин, в котором ехали мистер Гетц, священник и я, и, наконец, многоместный открытый «форд» Гэтсби со слугами и уэст-эггским почтальоном, промокшими до костей.
Когда мы уже вошли на кладбище, я услышал, как у ворот остановилась еще машина и кто-то заспешил нам вдогонку, шлепая второпях по лужам.
Я оглянулся.
Это был тот похожий на филина человек в очках, которого я однажды, три месяца тому назад, застиг изумленно созерцающим книжные полки в библиотеке Гэтсби.
Ни разу с тех пор я его не встречал.
Не знаю, как ему стало известно о похоронах, даже фамилии его не знаю.
Струйки дождя стекали по его толстым очкам, и он снял и протер их, чтобы увидеть, как над могилой Гэтсби растягивают защитный брезент.
Я старался в эту минуту думать о Гэтсби, но он был уже слишком далек, и я только вспомнил, без всякого возмущения, что Дэзи так и не прислала ни телеграммы, ни хотя бы цветов.
Кто-то за моей спиной произнес вполголоса:
«Блаженны мертвые, на которых падает дождь», и Филин бодро откликнулся: «Аминь».
Мы в беспорядке потянулись к машинам, дождь подгонял нас.
У самых ворот Филин заговорил со мной.
— Мне не удалось поспеть к выносу.
— Никому, видно, не удалось.
— Вы шутите!
— Он чуть ли не подскочил — Господи боже мой!
Да ведь у него бывали сотни людей!
Он опять снял очки и тщательно протер их, с одной стороны и с другой.
— Эх, бедняга! — сказал он.
Одно из самых ярких воспоминаний моей жизни — это поездки домой на рождественские каникулы, сперва из школы, поздней — из университета.
Декабрьским вечером все мы, кому ехать было дальше Чикаго, собирались на старом, полутемном вокзале Юнион-стрит; забегали наспех проститься с нами и наши друзья чикагцы, уже закружившиеся в праздничной кутерьме.
Помню меховые шубки девочек из пансиона мисс Такой-то или Такой-то, пар от дыхания вокруг смеющихся лиц, руки, радостно машущие завиденным издали старым знакомым, разговоры о том, кто куда приглашен («Ты будешь у Ордуэев? У Херси? У Шульцев?»), длинные зеленые проездные билеты, зажатые в кулаке.
А на рельсах, против выхода на платформу, — желтые вагоны линии Чикаго — Милуоки — Сент-Пол, веселые, как само Рождество.
И когда, бывало, поезд тронется в зимнюю ночь, и потянутся за окном настоящие, наши снега, и мимо поплывут тусклые фонари висконсинских полустанков, воздух вдруг становился совсем другой, хрусткий, ядреный.