Голоса постепенно замолкли, певцы, смущенные, но улыбающиеся, искоса обменялись взглядами, затем последовала тишина. Но только на одну минуту.
Потому что сверху и издалека, по туннелю, по которому они только что прошли, до их ушей долетел еле уловимый звон дальних колоколов, вызванивающих веселую и звонкую колокольную мелодию.
— Хорошо спето, ребятки! — сердечно похвалил их дядюшка Рэт.
— А теперь давайте все заходите, погрейтесь у камина и съешьте чего-нибудь горяченького.
— Да-да, заходите, полевые мышки, — воскликнул Крот возбужденно.
— Подумать только, совсем как в старые добрые времена!
Закройте за собой дверь.
Пододвигайте скамейку к камину.
Теперь вы минуточку подождите, пока мы… О, Рэтти! Крот сел на скамью, и слезы уже подступили к его глазам.
— Что же мы с тобой делаем!
Нам же нечем их накормить!
— Это ты предоставь мне, — сказал очень властный в этот момент дядюшка Рэт.
— Эй, послушай-ка ты, с фонариком!
Подойди-ка сюда, мне надо с тобой поговорить.
Ну-ка, скажи мне, тут какие-нибудь магазины работают в это время?
— Ну, конечно, сэр, — почтительно ответил старший полевой мышонок.
— В это время года наши магазины всегда работают в любой час.
— Тогда послушай, — сказал дядюшка Рэт, — быстренько собирайся вместе со своим фонариком и купи…
Тут последовал длинный приглушенный разговор, и Крот расслышал только обрывки, такие, как:
«Только свежего, понял?», «Нет, одного фунта достаточно», «Гляди, чтоб от Баггинса, другого мне не надо, нет, нет, только высшего сорта, если там нет, поищи в другом месте», «Да, конечно, только домашний, никаких консервов, ну, давай, постарайся!».
Наконец послышался звон монет, переходящих из лап в лапы, мышонок получил большую корзинку, чтобы сложить туда покупки, и умчался вместе со своим фонариком.
Другие полевые мышки уселись на лавке рядком, как на насесте, постепенно согреваясь и яростно почесывая высыпавшие от холода пупырышки. Кроту не удалось вовлечь их в непринужденный разговор, и он заставил их одного за другим называть имена бесчисленных братишек, которые были еще слишком малы, чтобы отправиться петь песни, но которые в скором будущем ждали на это родительского разрешения.
Дядюшка Рэт тем временем внимательно изучал этикетку на одной из пивных бутылок.
— Я полагаю, что это старый Бэр-тон, — заметил он одобрительно.
— Разумный Крот!
Это как раз то, что нужно!
Мы сможем сделать подогретый эль!
Давай-ка готовь все остальное, дружище, а я пока повытаскиваю пробки.
В самое короткое время смесь была готова, жестяной кувшинчик засунут в раскаленное сердце камина, и скоро каждый полевой мышонок прихлебывал, и кашлял, и давился (потому что горячий эль не так-то легко проглатывается), вытирая глаза и смеясь, и вообще забывая, что он когда-либо в жизни замерзал.
— Они и спектакли ставят, эти ребятишки, — объяснял Крот дядюшке Рэту.
— Сами их сочиняют и сами после разыгрывают.
У них это здорово получается!
В прошлом году было отличное представление про то, как полевого мышонка взяли в плен корсары и заставили грести на галере, и как он убежал, и вернулся домой, а его любимая ушла в монастырь.
Ну-ка, вот ты!
Я помню, ты участвовал, встань и представь что-нибудь.
Тот мышонок, к которому обращались, встал, смущенно захихикал, оглядел комнату и онемел.
Его приятели зааплодировали. Крот уговаривал и подбадривал, а дядюшка Рэт даже обнял его за плечи и встряхнул, но ничто не могло победить его страха перед публикой.
Они все трудились над ним, как члены Королевского общества спасения на водах над вытащенным из воды утопленником, когда услышали щелчок замка, и дверь открылась, и вновь появился мышонок с фонариком, сгибаясь под тяжестью корзины.
Разговоры о разыгрывании пьесы тут же прекратились, едва лишь только солидное и вполне реальное содержимое корзины было выгружено на стол.
Все кинулись что-то делать или что-нибудь подносить, подгоняемые генеральскими командами дядюшки Рэта.
В несколько минут ужин был готов, и Кроту на мгновение показалось, что все это с ним происходит во сне. Он уселся во главе стола и увидел, что его еще минуту назад пустынная поверхность была тесно уставлена пикантными закусками, увидел, как проясняются личики его маленьких друзей, без проволочки навалившихся на еду. Крот и сам позволил себе, потому что он умирал с голоду, наброситься на кушанья, которыми, точно по волшебству, всех наделил дядюшка Рэт. Он подумал, что это, в конце концов, очень счастливое возвращение домой.
А потом все ели и говорили о старых добрых временах, и полевые мышки знакомили дядюшку Рэта с последними местными сплетнями и отвечали как могли на сотни его вопросов.
Дядюшка Рэт почти ничего не говорил, а только следил за тем, чтобы каждый гость получил то, что ему вкусно, и чтобы порция была большая, и чтобы Крот решительно ни о чем не беспокоился и не тревожился.
Ножи и вилки отстучали и замолкли. Мышки стали собираться по домам, изливая на хозяина благодарности и пожелания, а карманы их были набиты гостинцами для младших братьев и сестричек, ожидавших дома.
После того как дверь закрылась за последним из них и звяканье фонариков замерло вдали, Крот и дядюшка Рэт снова раздули огонь, пододвинули к нему стулья, приготовили себе еще по одной, последней чашечке горячего эля и сели поговорить о событиях минувшего долгого дня.
Наконец дядюшка Рэт, зевнув во весь рот, сказал:
— Крот, дружище, я валюсь с ног.
Засыпаю, это просто не то слово.
Твоя койка где, вот здесь, у этой стены?
Очень хорошо, а я лягу на той.