Я прошу вас принять к сведению, что это окончательно.
Вы свободны.
Затем он последовал за остальными и захлопнул дверь.
— Ну, так вот, — сказал он, обращаясь к хозяину дома, когда все четверо оказались в прихожей. — Прежде всего сними с себя это одеяние и не смеши людей.
— И не подумаю! — ответил мистер Тоуд с большой отвагой.
— Что означает это грубое насилие?
Я требую немедленного объяснения!
— В таком случае снимите с него это все, — коротко приказал Барсук.
Чтобы выполнить распоряжение, им пришлось разложить мистера Тоуда на полу, при этом он отчаянно лягался и по-всякому их обзывал.
Дядюшка Рэт сел на него верхом, а Крот снимал с него один за другим предметы шоферского наряда, затем его снова поставили на ноги.
Хвастливой самоуверенности мистера Тоуда порядком поубавилось после того, как с него были сняты его прекрасные доспехи.
Теперь, когда он снова был просто мистер Тоуд, а не Гроза Дорог, он тихонечко подхихикивал, переводил умоляющий взгляд с одного на другого, и казалось, что он отлично понимает, что происходит.
— Ты великолепно знал, что этим должно рано или поздно кончиться, Тоуд, — сурово объяснил ему Барсук.
— Ты пропустил мимо ушей все наши предупреждения, ты продолжаешь транжирить деньги, которые тебе оставил отец, ты создаешь нам, зверям, плохую репутацию в окрестностях своей бешеной ездой, авариями и скандалами с полицией.
Независимость и все такое прочее — это прекрасно. Но мы, звери, никогда не позволяем своим друзьям вести себя по-дурацки сверх известного предела, а ты до этого предела уже дошел.
Ты, конечно, во многих смыслах хороший парень, и я не хочу обходиться с тобой уж слишком жестоко.
Я сделаю еще одну попытку заставить тебя образумиться.
Ты выйдешь сейчас со мной в курительную комнату, и там ты услышишь кое-что о себе самом. И мы поглядим, когда ты оттуда выйдешь, будешь ли ты тот самый Тоуд, который туда вошел.
Барсук взял его крепко под руку, повел в курительную комнату и закрыл за собою дверь.
— Из этого не будет толку, — сказал дядюшка Рэт презрительно.
— Разговорами его не вылечишь.
Он на словах пообещает что хочешь.
Они уселись в кресла поудобнее и стали терпеливо ждать.
Через закрытую дверь им слышалось жужжание голоса Барсука с подъемами и падениями волн его ораторской речи. Постепенно они заметили, что его проповедь стала прерываться глубокими всхлипываниями, вырывавшимися, видимо, из груди их приятеля мистера Тоуда, существа мягкосердечного и нежного, которого легко было наставить — в данный конкретный момент — на любой истинный путь.
Через три четверти часа дверь открылась, и в комнату вернулся Барсук. Он вел за лапу обмякшего и ослабевшего хозяина дома.
Кожа на нем обвисла мешками, ноги подкашивались, щеки были изрыты бороздами от слез, в изобилии пролившихся в результате трогательной беседы, которую с ним провел дядюшка Барсук.
— Сядь сюда, Тоуд, — сказал дядюшка Барсук мягко, указывая ему на стул.
— Друзья мои, — продолжал он, — я счастлив известить вас, что Тоуд наконец осознал ошибочность своего поведения.
Он искренне раскаивается в неправильных поступках, совершенных в прошлом, и он обещал навсегда расстаться с автомобилем.
Он дал мне честное слово.
— Это прекрасные новости, — заметил Крот серьезно.
— Да, действительно очень хорошие новости, — вставил дядюшка Рэт с сомнением, — если только… если только…
Говоря это, он очень пристально посмотрел на мистера Тоуда и заметил у того нечто в печальном глазу. Точно этот глаз взял и незаметно подмигнул.
— Теперь осталось сделать еще только одну вещь, — заметил удовлетворенный Барсук.
— Тоуд, я хочу, чтобы ты перед лицом находящихся здесь друзей торжественно повторил то, с чем ты полностью только что согласился там, в курительной комнате.
Во-первых, что ты сожалеешь о том, что ты натворил, и что ты понимаешь всю глупость своего поведения.
Последовала долгая-долгая пауза.
Тоуд в отчаянии переводил взгляд с одного на другого, но звери ждали в мрачном молчании.
Наконец он заговорил.
— Нет, — сказал он, слегка надувшись, но твердо.
— Я не сожалею.
И вовсе это не было никакой глупостью.
Это было просто замечательно!
— Что? — закричал пораженный Барсук.
— Ты, сума переметная, разве ты только что не сказал там…
— Да, да, там, — сказал Тоуд нетерпеливо.
— Я мог бы сказать что угодно — там.
Ты так красноречив, дорогой Барсук, и так трогательно говоришь, и так, убедительно, и формулируешь все так ужасно здорово, ты можешь из меня веревки вить — там, и ты это прекрасно знаешь.
Но я после обдумал кое-что, мысленно вернулся к разным событиям, и я нахожу, что нисколечко не сожалею и не раскаиваюсь, так что было бы просто совсем не хорошо говорить, будто я сожалею, когда это не так, ведь верно?
— Значит, ты не даешь обещания больше не прикасаться ни к одному автомобилю?