Тишина была страшная; свечи трепетали и обливали светом всю церковь.
Философ перевернул один лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге.
Со страхом перекрестился он и начал петь.
Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим.
Вдруг… среди тишины… с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец.
Еще страшнее был он, чем в первый раз.
Зубы его страшно ударялись ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись заклинания.
Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек.
Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страшный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь.
Все летало и носилось, ища повсюду философа. У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля.
Он только крестился да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных хвостов.
Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного вверх брови.
Над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела на них клоками.
Все глядели на него, искали и не могли увидеть его, окруженного таинственным кругом.
— Приведите Вия! ступайте за Вием! — раздались слова мертвеца.
И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека.
Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки.
Тяжело ступал он, поминутно оступаясь.
Длинные веки опущены были до самой земли.
С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное.
Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.
— Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голосом Вий — и все сонмище кинулось подымать ему веки.
«Не гляди!» — шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.
— Вот он! — закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа.
Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха.
Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы.
Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах.
Вошедший священник остановился при виде такого посрамления божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте.
Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги. * * *
Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец о такой участи философа Хомы, то предался целый час раздумью.
С ним в продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбнулось: по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой колокольни, и он всегда почти являлся с разбитым носом, потому что деревянная лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана.
— Ты слышал, что случилось с Хомою? — сказал, подошедши к нему, Тиберий Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы.
— Так ему бог дал, — сказал звонарь Халява.
— Пойдем в шинок да помянем его душу!
Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность.
— Славный был человек Хома! — сказал звонарь, когда хромой шинкарь поставил перед ним третью кружку.
— Знатный был человек!
А пропал ни за что.
— А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся.
А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать.
Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет.
Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, — все ведьмы.
На это звонарь кивнул головою в знак согласия.
Но, заметивши, что язык его не мог произнести ни одного слова, он осторожно встал из-за стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отдаленное место в бурьяне.
Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке.