Там был перочинный нож, резинка для стирания того, что написано неправильно, и линейка для линования строк, чтобы по ним потом разгуливали слова, и метка для чернил на линейке на тот случай, если вы захотите узнать, сколько чернил еще осталось, и Синие Карандаши и Красные Карандаши и Зеленые Карандаши, чтобы писать специальные синие, красные и зеленые слова.
И все эти славные предметы были в своих маленьких кармашках, в Специальной Коробке, которая издавала щелчок, когда вы ее защелкивали.
И все это было для Пуха.
"О!", говорит Пух.
"О, Пух!", говорят все, за исключением Ия.
"Благодарю вас", проворчал Пух.
А Ия пробормотал:
"Эти писаные дела.
Хваленые карандаши, ручки-шмучки и что там еще.
Если вы спросите меня -- глупый хлам, ничего хорошего".
Позже, когда они все сказали
"До свиданья" и
"Счастливо" Кристоферу Робину, Пух и Поросенок задумчиво шли домой в золотом закатном вечере, и долгое время они молчали.
"Когда ты просыпаешься утром, Пух", говорит Поросенок, "что тебе самое Первое приходит в голову и что ты говоришь?"
"Что-нибудь о завтраке наверно", говорит Пух.
"А что ты говоришь?"
"Я говорю, интересно, что такое волнующее случится сегодня?^, говорит Поросенок.
Пух задумчиво кивнул.
"Это", говорит, "то же самое".
"Л что произошло потом?", спрашивает Кристофер Робин.
"Когда?"
"На следующее ympo".
"Не знаю".
"Ты бы подумал и как-нибудь нам с Пухом рассказал?"
"Если ты очень этого хочешь".
"Пух хочет", говорит Кристофер Робин.
Он глубоко вздохнул, взял своего медведя за ногу и вышел, волоча Винни-Пуха за собой.
В дверях он обернулся и говорит:
"Придешь смотреть, как я принимаю ванну?"
"Может быть", говорю.
"А Пухова Коробка была лучше, чем моя?"
"Она была точно такая же", говорю.
Он кивнул и вышел... и через минуту я услышал Винни-Пуха, -- бух, бух, бух -- поднимающегося по лестнице вслед за ним.