Впрочем, история эта совершенно меня не интересовала.
Я отправила Хэлси и Гертруду в гости на несколько дней, а сама выехала в Саннисайд первого мая.
Состояние дорог оставляло желать лучшего, но листья на деревьях уже распустились и на клумбах вокруг особняка цвели тюльпаны.
В лесах благоухали земляничные деревья. А выйдя из машины, которая застряла в грязи по дороге от железнодорожной станции, находящейся приблизительно в миле от Саннисайда, я обнаружила на склоне холма ковер из крохотных незабудок.
Птицы — не спрашивайте, какие именно, ибо все они кажутся мне совершенно одинаковыми, если не имеют какой-нибудь специфически яркой окраски, — так вот, птицы чирикали в живых изгородях, и все вокруг дышало покоем.
Лидди, которая родилась и выросла среди мощеных улиц города, впала в уныние, когда сверчки начали стрекотать или скрести ногами одна о другую, или что они там еще делают с наступлением сумерек.
Первая ночь прошла без особых потрясений.
Я всегда с благодарностью вспоминаю ту единственную спокойную ночь. Она доказывает, насколько прекрасной и безмятежной при благоприятных условиях может быть жизнь в сельской местности.
Впоследствии я ни разу не опустила голову на подушку с уверенностью, что она долго пробудет на ней или на моих плечах, если уж на то пошло.
На следующее утро Лидди и миссис Ральстон, моя собственная домоправительница, разошлись во мнениях по какому-то вопросу, и последняя отбыла одиннадцатичасовым поездом.
Сразу после завтрака у Берка, дворецкого, начались колики в правом боку (причем боль резко обострялась, как только я появлялась в пределах слышимости от него), и после полудня он также отправился в город.
В тот же вечер сестра поварихи разрешилась ребенком, и повариха, заметив выражение нерешительности на моем лице, по некотором размышлении превратила ребенка в целую двойню. Короче, к вечеру следующего дня штат прислуги сократился до Лидди и меня самой.
И это в доме из двадцати двух комнат с пятью ванными!
Лидди немедленно выразила желание покинуть Саннисайд вслед за остальными, но мальчишка-молочник сказал, что Томас Джонсон, чернокожий дворецкий Армстронгов, работает сейчас официантом в клубе «Гринвуд» и может вернуться в особняк.
Обычно совесть не позволяет мне принуждать чужих слуг к работе, хотя мало кто из нас отличается особой щепетильностью в отношении учреждений и корпораций, судя по тому, как мы надуваем железнодорожные и трамвайные компании при случае, — посему я позвонила в клуб, и около восьми часов вечера Томас Джонсон явился в Саннисайд.
Бедный Томас!
В конце концов я наняла Томаса на работу за бешеные деньги, но он выговорил себе разрешение ночевать в сторожке, которая пустовала со времени сдачи особняка в аренду.
Старик — седовласый и слегка сгорбленный, но с отчетливым представлением о чувстве собственного достоинства — изложил мне причины своего нежелания ночевать в особняке несколько неуверенным голосом.
— Я ничего не говорю, мисс Иннес, — сказал он, держась за дверную ручку, — но что-то странное творится здесь вот уже несколько месяцев.
Вроде ничего особенного: то дверь скрипнет, то вдруг окно закроется ни с того ни с сего. А когда окна и двери начинают откалывать такие штуки без посторонней помощи, тогда Томасу Джонсону удобнее ночевать в каком-нибудь другом месте.
Лидди, которая в тот вечер не удалялась от меня на расстояние более десяти футов, и испугавшись собственной тени в спальне, размером с хороший амбар, тихо взвизгнула и стала желто-зеленого цвета.
Но меня не так просто испугать.
Тщетно пыталась я растолковать Томасу, что мы с Лидди остаемся совершенно одни в огромном доме и ему нужно ночевать с нами.
Он вежливо, но твердо отказался составить нам компанию, пообещав прийти на следующий день рано утром и в случае, если я дам ему ключ, приготовить какой-нибудь завтрак для нас.
Я стояла на огромной террасе и смотрела вслед дворецкому, который удалялся по тенистой аллее, со смешанным чувством раздражения на его трусость и благодарности за то, что он вообще согласился работать у меня.
Без стыда признаюсь: вернувшись в дом, я заперла входную дверь на два оборота.
— Ты можешь запереть все остальные двери и отправляться в постель, Лидди, — сурово сказала я.
— У меня мурашки бегут по спине, когда ты стоишь с таким выражением лица.
У женщины твоего возраста должно быть больше здравого смысла.
Как правило, Лидди берет себя в руки при упоминании о возрасте. Она уверяет, что ей сорок, но это просто нелепо, — ее мать служила поварихой у моего дедушки, а Лидди по меньшей мере моя ровесница.
Но в тот вечер она категорически отказалась брать себя в руки.
— Но вы же не будете просить меня запереть все окна и двери? — дрожащим голосом проговорила она.
— Ведь здесь дюжина французских окон в гостиной и бильярдной — и все они выходят на террасу.
А Мэри Энн рассказывала, что прошлой ночью видела какого-то человека у конюшни, когда запирала кухонную дверь.
— Мэри Энн сморозила глупость, — сурово ответила я.
— Если бы там действительно стоял человек, она бы пригласила его на кухню и в течение часа кормила бы остатками обеда по старой привычке.
Ну, не дури.
Запри все замки и отправляйся спать.
Я собираюсь еще почитать.
Но Лидди поджала губы и не сдвинулась с места.
— Я не собираюсь ложиться спать, — заявила она.
— Я собираюсь упаковать вещи и уехать завтра же в город.
— Ты не сделаешь ничего подобного, — отрезала я.
Мы с Лидди часто испытываем желание расстаться, но желания наши никогда не совпадают по времени.
— Если ты боишься, я пойду с тобой. Но, бога ради, не пытайся спрятаться за моей спиной.
Дом представлял собой типичную летнюю резиденцию, построенную с размахом.
На первом этаже везде, где только можно было, архитектор отказался от стен, заменив их арками и колоннами.
В результате там получилось много прохладного пространства при явной нехватке уюта.
Мы с Лидди переходили от одного окна к другому и вздрагивали от гулкого эха собственных голосов.
Первый этаж был хорошо освещен (особняк снабжала электричеством деревенская электростанция), но огромные уходящие вдаль плоскости полированных полов и обилие зеркал, в которых мы отражались в самых неожиданных ракурсах, производили жутковатое впечатление. В конце концов глупые страхи Лидди отчасти передались и мне.