— В восточное крыло.
— А вы не можете сказать, когда именно забирались в дом неизвестные и с какой целью?
С целью ограбления?
— Нет, — решительно ответила я.
— Что же того, когда они забирались, то первый раз неделю назад, в пятницу ночью; затем следующей ночью, когда был убит Арнольд Армстронг, и в третий раз в последнюю пятницу.
Доктор посерьезнел.
Он как будто обдумывал какой-то вопрос и пришел к решению.
— Мисс Иннес, — сказал он.
— Я нахожусь в щекотливой ситуации. Конечно, я понимаю вашу точку зрения, но… Неужели вы находите свое поведение благоразумным?
С тех пор как вы поселились в Саннисайде, против вас и вашей семьи постоянно предпринимаются враждебные действия.
Не хочу каркать, но… хочу предупредить вас.
Уезжайте отсюда, пока с вами не произошло что-нибудь, о чем вам придется сожалеть потом всю жизнь.
— Я беру на себя всю ответственность, — холодно сказала я.
Думаю, тогда доктор Уокер отступился от меня, поняв безнадежность всяких попыток договориться со мной.
Он попросил показать ему место, где было обнаружено тело Арнольда Армстронга, и я отвела его к рабочему кабинету.
Он тщательно осмотрел лестницу и дверной замок.
Потом молодой человек сухо откланялся, и я осталась уверенной в одном: доктор Уокер сделает все возможное, чтобы выжить меня из Саннисайда.
УЛИЦА ВЯЗОВ, 14
Тело старого Томаса мы обнаружили в понедельник вечером.
Следующая ночь прошла без происшествий. В доме царило спокойствие, и странные обстоятельства смерти старика тщательно скрывались от слуг.
В отсутствие дворецкого в столовой и буфетной хозяйничала Рози, и, несмотря на предупреждение доктора Уокера, все в Саннисайде дышало покоем и безмятежностью.
Ситуация с Торговым банком медленно прояснялась.
Крах его сильно ударил по мелким вкладчикам, среди которых числился и священник маленькой методистской церкви в Казанове.
Он получил в наследство от дяди несколько акций Торгового банка, и теперь радость его обернулась печалью: он потерял все, что имел, и потому питал крайнюю неприязнь к покойному банкиру.
Священника попросили присутствовать при погребении последнего на кладбище Казановы, но он самым счастливым образом простудился, и родственникам покойного пришлось искать замену.
Через несколько дней после погребения он заглянул ко мне в Саннисайд — маленький добродушный человечек в скверном сюртуке и застиранном галстуке.
Кажется, он неясно представлял себе характер моих отношений с семейством Армстронгов и не знал, нахожу ли я смерть мистера Армстронга поводом для выражения соболезнований с его стороны.
Ему не пришлось долго сомневаться на этот счет.
Мне понравился маленький священник.
Он хорошо знал Томаса и обещал отпеть покойного в старой негритянской церкви.
Он рассказал мне о себе больше, чем знал сам, и на прощание я страшно удивила его (да и саму себя тоже), пообещав новый ковер для негритянской церкви.
Маленький священник был растроган до слез, и я поняла, что он переживает за свою захудалую церквушку, как мать за полуодетое дитя.
— Вы помещаете сокровище в храм, мисс Иннес, — сказал он прерывающимся от сдерживаемых эмоций голосом, — где ему не страшны будут ни моль, ни ржа, ни дерзкие воры.
— Конечно, в храме ему гораздо безопасней, чем в Саннисайде, — согласилась я, и мысль о ковре заставила улыбнуться его.
Маленький священник стоял в дверях и смотрел из роскошного особняка на расстилающийся внизу прекрасный сельский пейзаж.
— Богатые люди должны быть добрыми, — мечтательно проговорил он.
— Они в состоянии окружить себя прекрасными изящными вещами, а прекрасное возвышает душу.
Все же — хотя о мертвых принято говорить только хорошее — мистер Армстронг не понимал красоты этого пейзажа.
В этих деревьях и лугах он не видел творения Господа.
Для него они являлись просто собственностью, которую можно измерить акрами.
Покойный любил деньги, мисс Иннес, и все приносил в жертву золотому тельцу.
— Потом священник оставил свой проповеднический тон и обернулся ко мне со своей обаятельной улыбкой: — Местные жители поговаривали, что, несмотря на всю эту роскошь, мистер Пол Армстронг мог трястись над каждым долларом.
Он никогда не жертвовал ни беднякам, ни церкви.
Он любил деньги ради денег.
— А фасон савана не предусматривает карманов, — цинично заметила я.
Я отправила его домой на машине, вручив на прощание букет оранжерейных роз для его жены, и скромный священник просто потерял дар речи от потрясения.
Что же до меня, то пережитое мной удовольствие от сознания собственной щедрости стоило десятка таких ковров.
Я получила гораздо меньше удовлетворения — и гораздо меньше благодарности, — когда подарила новый серебряный сервиз общине Сент-Барнаби.
В те дни мне было над чем поразмыслить.
Я составила список вопросов и возможных ответов, но все равно словно ходила по замкнутому кругу и всегда кончала тем, с чего начинала.