— Люсьен Уоллес? — переспросил он.
— Нет, вряд ли.
В округе живет много Уоллесов, но я не помню никакого Люсьена.
Я была уверена в противном.
Люди нечасто лгут мне, а этот человек солгал без всяких сомнений.
Но сейчас от Уокера ничего больше нельзя было добиться: он занял оборонительную позицию, и я покинула его дом несколько раздраженная и порядком сбитая с толку.
У доктора Стюарта нас встретили совсем иначе: сразу приняли в лоно семьи. Флиндерс стоял на привязи и щипал траву у обочины дороги. А мы с Гертрудой выпили немного бамбукового вина и коротко рассказали о пожаре.
О более серьезных событиях прошлой ночи мы не упомянули.
Но когда уже собирались уезжать и все семейство вышло провожать нас на террасу, а добрый доктор отвязывал нашего скакуна от забора, я задала ему тот же вопрос, что и доктору Уокеру.
— Огнестрельное ранение? — удивился он.
— Боже, чем вы там занимались в Саннисайде сегодня ночью, мисс Иннес?
— Во время пожара кто-то пытался забраться в дом, в него выстрелили и легко ранили, — пояснила я.
— Пожалуйста, не говорите никому об этом. Мы хотим, чтобы об этом знало как можно меньше людей.
У нас осталась еще одна возможность выяснить хоть что-нибудь, и мы использовали ее тоже.
У казановской железнодорожной станции я увидела начальника станции и спросила его, отправлялись ли поезда от Казановы между часом ночи и рассветом.
Он ответил, что первый поезд отходит отсюда в шесть часов утра. Следующий вопрос требовал большей дипломатичности.
— А вы случайно не заметили среди пассажиров, садящихся на шестичасовой поезд, какого-нибудь… слегка прихрамывающего? — спросила я.
— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Мы пытаемся найти неизвестного, который ошивался возле Саннисайда ночью накануне пожара.
Начальник станции встрепенулся.
— Я и сам был на пожаре, — с готовностью заговорил он.
— Я член добровольной пожарной команды.
Это первый крупный пожар в Казанове с той пору, как сгорел летний домик у поля для игры в гольф.
Моя жена говорит мне всякий раз:
«Дэйв, и зачем ты только тратишь деньги на этот шлем и обмундирование?»
А прошлой ночью как поднялась тревога, как забили в колокол — я едва успел надеть пожарную форму…
— А… хромого человека не видели? — вставила Гертруда, когда начальник станции замолчал на секунду, чтобы перевести дыхание.
— Только не на станции, мэм, — сказал он.
— Такой человек сегодня здесь не появлялся.
Но я скажу вам, где видел хромого.
Я не стал дожидаться конца пожара: у меня скорый грузовой проходит в четыре сорок пять, и мне нужно присутствовать на станции.
Впрочем, на пожаре уже делать было нечего: огонь мы держали под контролем. — Гертруда взглянула на меня с улыбкой. — Поэтому я побежал вниз по склону.
По дороге я обогнал людей, которые возвращались домой, а на тропинке, ведущей к местному клубу, я увидел двух мужчин.
Один из них, невысокого роста, сидел на большом валуне спиной ко мне и как будто перевязывал ногу чем-то белым.
Отойдя на некоторое расстояние, я обернулся. Коротышка ковылял по тропинке и — простите меня, мисс, — ругался последними словами.
— Они шли в сторону клуба? — внезапно спросила Гертруда, подавшись вперед.
— Нет, мисс.
Думаю, они шли в деревню.
Я не рассматривал их особо внимательно, но я знаю в лицо каждого цыпленка и ребенка в деревне, и все знают меня.
И когда эти ребята не окликнули меня — в этой форме, понимаете? — я понял, что они нездешние.
Итак, в результате целого дня расследования мы узнали следующее: кто-то был ранен в ногу пулей, выпущенной сквозь дверь. Человек этот не покидал деревню и не обращался к врачу.
Кроме того, доктор Уокер знал, кто такой Люсьен Уоллес, и само отрицание им этого факта указывало на то, что по крайней мере в одном направлении следствие движется по верному пути.
Самой утешительной в этой ситуации была мысль о том, что вечером в Саннисайд прибудет следователь, и, думаю, даже Гертруда была рада этому обстоятельству.
По дороге домой в тот вечер я впервые за несколько дней увидела девочку в ярком солнечном свете, и меня поразил ее больной и усталый вид.
Она похудела, побледнела, вся ее веселая живость исчезла без следа.
— Гертруда, — сказала я.
— Я вела себя, как страшно эгоистичная старая женщина.
Ты сегодня же покинешь этот ужасный дом.
Энни Мортон отправляется в Шотландию на следующей неделе, и ты поедешь с ней.
К моему удивлению, девушка болезненно покраснела.
— Я не хочу в Шотландию, тетя Рэй, — сказала она.