Но ничего нельзя сделать; что можно было сделать на данный момент, уже сделано.
Я мог бы нырять и дальше – правда, недолго, и совершенно напрасно.
Он прошел босыми ногами по толстым доскам платформы, и внезапно наступил на что-то острое.
– Ты еще и без обуви, – сказал Биркин.
– Вот его ботинки! – крикнула Гудрун снизу.
Она закрепляла лодку.
Джеральд ждал.
Гудрун подошла, держа в руках его ботинки.
Он начал их надевать.
– Если человек умирает, – сказал он, – то все заканчивается, и заканчивается навсегда.
Зачем вновь возвращаться к жизни?
Там, под водой, смогут уместиться многие тысячи.
– Двоих вполне достаточно, – пробормотала она.
Он натянул второй ботинок.
Его била сильная дрожь, и когда он говорил, зубы его стучали.
– Возможно, это так, – сказал он. – Но удивительно, как там так много места, там, под водой, целая вселенная; там холодно, как в склепе, и ты чувствуешь собственное бессилие, как будто лишаешься головы.
Он так сильно дрожал, что едва мог говорить.
– Знаешь, в нашей семье так повелось, – продолжал он, – если что-то случается, этого уже не исправить – только не в нашей семье.
Я всегда это замечал, – случившееся исправить невозможно.
Они пересекли шоссе и направились к дому.
– Знаешь, там, внизу, так холодно, тот мир не имеет границ, он разительно отличается от того, что есть на поверхности, ему нет конца – и ты удивляешься, как могло случиться, что столько людей живы, и спрашиваешь себя, почему мы находимся там, наверху.
Ты уходишь?
Мы ведь увидимся снова?
Спокойной ночи и спасибо тебе.
Огромное спасибо.
Девушки еще немного постояли на берегу, надеясь, что что-то еще можно сделать.
В небе ясно, с дерзкой яркостью, светила луна. Маленькие темные лодки сгрудились на воде, слышались голоса и приглушенные крики.
Но все было тщетно.
Как только вернулся Биркин, Гудрун отправилась домой.
Ему поручили открыть водовод, начинавшийся на краю озера возле шоссе, по которому вода в случае необходимости подавалась на отдаленные шахты.
– Пойдем со мной, – попросил он Урсулу, – когда закончим, я провожу тебя до дома.
Он заглянул в коттедж работника, отвечавшего за водовод, и взял у него ключ.
Они свернули с шоссе и через ворота прошли к озеру, где начинался огромный выложенный камнем канал, принимавший в себя потоки воды, и где под воду спускались каменные ступеньки.
Сбоку от лестницы были створки шлюза, запиравшие водовод.
Ночь была серебристо-серой и прекрасной, только разрозненные отзвуки беспокойных голосов нарушали ее тишину.
Серое сияние лунного света дорожкой отражалось в озере, по которому с плеском двигались темные лодки.
Но разум Урсулы больше ничего этого не воспринимал, ничто в мире теперь не имело для нее значения, все стало призрачным.
Биркин зажал ключом железный рычаг, открывающий створки, и повернул его.
Зубья начали медленно расходиться.
Его белая фигура отчетливо виднелась в лунном свете – он, точно раб, все вращал и вращал рукоятку.
Урсула отвела взгляд.
Ей было невыносимо видеть, что он так упорно, напрягая все силы, работает ключом, наклоняясь и поднимаясь и вновь наклоняясь и поднимаясь, как самый настоящий невольник.
И вскоре раздался громкий плеск воды, вытекающей из темной, поросшей деревьями низины, испугав ее до глубины души; этот плеск постепенно превратился в хриплый рев, а затем и в тяжелый грохот, с каким устремляется вниз огромная масса воды.
Этот страшный, ни на минуту не прекращающийся грохот воды наполнил ночную тишину, и все остальное погрузилось в него, ушло на дно и затерялось.
Урсула, казалось, едва не теряла сознание.
Она прижала руки к ушам и взглянула на сияющую высоко в небе ласковую луну.
– Пойдем отсюда, хорошо? – крикнула она Биркину, который стоя на ступеньках, смотрел на воду, проверяя, снижается ли ее уровень.
Казалось, она зачаровывала его.
Он взглянул на Урсулу и кивнул.
Маленькие темные лодки подобрались ближе, на шоссе вдоль изгороди толпились зеваки, пришедшие посмотреть на происходящее.