Биркин и Урсула отнесли ключ в коттедж, а затем пошли прочь от озера.
Девушке не терпелось уйти.
Она не могла больше слышать жуткий, давящий грохот несущейся по каналу воды.
– Ты считаешь, они мертвы? – крикнула она во весь голос, чтобы он мог ее услышать.
– Да, – ответил он.
– По-моему, это ужасно.
Он ничего не ответил.
Они поднимались вверх по холму, уходя от шума все дальше и дальше.
– Тебе ведь все равно, да?
– Мне нет никакого дела до мертвых, – сказал он, – с того самого момента, когда они умирают.
Но ужасно то, что они все еще пытаются цепляться за живых и не отпускают их.
Урсула задумалась.
– Конечно, – сказала она. – Сам факт того, что человек умер, немного значит, не так ли?
– Да, – ответил он. – Нет никакой разницы от того, жива Диана Крич или нет.
– Как это нет никакой разницы?
– А разве это не так?
Пусть лучше уж она будет мертва – тогда она будет казаться более живой.
После смерти о ней будут говорить только хорошее.
Останься она в живых, она бы продолжала метаться из стороны в сторону, никому не нужная.
– Ты говоришь ужасные вещи, – пробормотала Урсула.
– Нет!
Я предпочитаю видеть Диану Крич мертвой.
Ее жизнь была совершенно неправильной.
А что касается молодого человека – бедняга – вместо долгой дороги он решил воспользоваться короткой.
Смерть прекрасна – нет ничего лучше ее.
– В то же время самому тебе умирать не хочется, – с вызовом бросила она ему.
Некоторое время он молчал.
А затем сказал изменившимся голосом, испугав ее такой переменой:
– Мне бы хотелось, чтобы все закончилось – мне хотелось бы покончить с этим процессом умирания.
– А ты еще не покончил? – нервно спросила Урсула.
Они молча шли под деревьями.
И тут он начал говорить, и слова его звучали медленно, как-то испуганно:
– Существует жизнь, которая на самом деле есть смерть, и жизнь, которая не есть смерть.
Я уже устал от жизни-смерти – от той жизни, которой мы живем.
Но подошла ли она к концу, известно только Богу.
Мне нужна любовь, похожая на сон, похожая на второе рождение, которая будет хрупкой, как только что появившийся на свет младенец.
Урсула слушала внимательно, но в то же время пропускала все, что он говорил, мимо ушей.
Она, казалось, сначала понимала, о чем он говорил, а затем отказывалась понимать.
Она хотела слушать, но не участвовать в разговоре.
Ей не хотелось делать то, что он пытался заставить ее сделать, ей хотелось руководствоваться только своими желаниями.
– А разве любовь должна быть похожа на сон? – грустно спросила она.
– Не знаю.
В то же время она похожа и на смерть – а я очень хочу умереть в этой жизни – и одновременно она дает человеку гораздо больше, чем жизнь.
Ты появляешься на свет, подобно нагому младенцу из утробы матери, – все старые преграды и старое тело исчезает, тебя окружает новый воздух, который ранее ты никогда не вдыхал.
Она слушала и пыталась понять.
Ей, как и ему, было отлично известно, что слова сами по себе ничего не значат, они всего лишь жест, всего лишь устраиваемая нами пантомима.
И душой она поняла смысл его пантомимы и отшатнулась, хотя желание и бросало ее вперед.
– Но, – мрачно сказала она, – разве ты не говорил, что тебе нужна вовсе не любовь, а что-то более широкое?
Он смущенно обернулся.
Ему всегда было неловко, когда ему приходилось что-то объяснять.