Позорна только жизнь, каждое мгновение которой ничем не заполнено, которой человек живет только по инерции.
Жизнь и в самом деле может стать постыдным унижением для человеческой души.
Но смерть – это не позор.
Смерть, которая есть безграничное пространство, нам никогда не удастся запятнать.
Завтра будет понедельник.
Понедельник, начало еще одной школьной недели!
Еще одной тягостной, бесплодной школьной недели, наполненной монотонными и отлаженными до автоматизма занятиями.
Разве смерть не была бы намного желаннее?
Разве она не во сто крат прекраснее и благороднее такой жизни?
Жизни рутинной, лишенной глубинного смысла, утратившей всякую значимость.
Как омерзительна жизнь, какой непередаваемый позор для человека жить в наше время!
Гораздо пристойнее и чище было бы умереть.
Эта до стыда унизительная рутинность бытия и ничтожность жизни по инерции выше человеческих сил.
А в смерти, возможно, она сможет реализовать себя.
Довольно.
Разве это жизнь?
На загруженных машинах не распускаются цветы, тот, чье существование, – сплошная рутина, не замечает неба, круговерть исключает созерцание пространства.
А жизнь – это и есть сплошная круговерть, оторванное от реальности вращение по инерции.
От жизни нечего ожидать – она одна и та же во всех странах и у всех людей.
Единственным выходом становится смерть.
На мрачный небосвод смерти можно смотреть с восторгом, подобный тому, что ощущают дети, когда выглядывают из окна класса наружу, где царит полная свобода.
Но ребенок становится взрослым и понимает, что душа заперта на замок в этом жутком, огромном здании под названием жизнь, из которого только один выход – смерть.
Но какая отрада!
Как приятно думать, что как бы человечество не старалось, ему не удалось овладеть царством смерти, уничтожить его.
Море превратилось в смертоносную тропу и грязный торговый путь, его разодрали на клочки не хуже городской земли, каждый дюйм которой усыпан мусором.
Небо тоже стало чьей-то собственностью, его поделили, и у каждого куска появился свой владелец. Была нарушена неприкосновенность воздуха – люди поднимались в него и вели в нем боевые действия.
Они не пощадили ничего, повсюду выросли утыканные копьями стены и теперь осталось лишь ползти и ползти между ощерившимися стенами по жизненному лабиринту, униженно преклонив колени.
Но в огромном, мрачном, безграничном царстве смерти человечество потерпело крах.
Хватит и того, что они, эти всеядные божки, натворили на земле.
Но царство смерти смогло отразить их наступление, перед ее лицом они вдруг съеживались и обретали свой изначально пошлый и глупый вид.
Как прекрасна, как великолепна и безупречна смерть, с каким удовольствием можно предвкушать ее!
В океане смерти можно будет смыть с себя всю ложь и позор, и грязь, в которых человек увяз здесь, на земле, окунуться в резервуар истинной чистоты и с радостью освежиться, и стать выше рассудочного познания, выше любых вопросов, выше любого унижения.
Предвкушение совершенной смерти многое дает человеку.
Как прекрасно, что осталась эта точка, этот идеальный, лишенный человеческого присутствия иной мир, о котором только и осталось сегодня мечтать!
Какова бы ни была жизнь, она не может лишить нас смерти, равнодушного, божественного небытия.
Так давайте не будем мучать себя вопросами о том, что можно обрести в смерти и чего в ней обрести нельзя.
Знание – это прерогатива разума, умирая же, мы лишаемся его, как лишаемся всех человеческих качеств.
Но радость, охватывающая нас при этом, компенсирует всю горечь знания и омерзительность нашей человечности.
В царстве смерти мы перестаем быть людьми и лишаемся способности познавать.
Вот что мы получаем после своей смерти и мы предвкушаем это, как старший сын предвкушает наследство, которое должно перейти к нему после смерти отца.
Урсула в забытьи тихо и одиноко сидела у камина в гостиной.
Дети играли в кухне, все остальные отправились в церковь.
Она же погрузилась в кромешную темноту собственной души.
Звон колокольчика привел ее в чувство; дети в радостной тревоге прибежали из кухни в комнату.
– Урсула, там кто-то пришел.
– Я знаю.
Не глупите, – ответила она.
Она тоже была озадачена, почти напугана.
Она с трудом заставила себя подойти к двери.
На пороге стоял Биркин, натянув плащ до самых ушей.