Затем она спросила Биркина:
– Скажите, а в Шортландсе все по-прежнему?
Нет, – вздохнула она, – бедные они бедные, конечно же, ничего нового.
– Полагаю, сегодня вы провели там весь день? – поинтересовался отец.
– Джеральд зашел ко мне выпить чаю и я проводил его.
По-моему, в их доме царит нездоровая атмосфера, все его обитатели настроены несколько истерично.
– Мне казалось, что эти люди не так уж и сильно горюют, – сказала Гудрун.
– Или слишком сильно, – ответил Биркин.
– Ах да, конечно же, – злорадно подхватила Гудрун, – либо одно, либо другое.
– Им всем кажется, что они должны вести себя согласно какому-то надуманному своду правил, – сказал Биркин. – А по-моему, если у тебя горе, то лучше закрыть лицо руками и спрятаться за закрытыми дверями, как было принято в старые дни.
– Разумеется! – запальчиво воскликнула, вспыхнув румянцем, Гудрун. – Что может быть отвратительнее такого показного горя – что может быть ужаснее и неправдоподобнее!
Если уж и горе становится достоянием общественности и выставлено на всеобщее обозрение, то что же тогда называется тайной или личной жизнью?
– Вы совершенно правы, – сказал он. – Я умирал там со стыда, когда все ходили вокруг с фальшивым печальным видом, считая, что они не должны вести себя естественно, как обычные люди.
– Ну, – сказала миссис Брангвен, обидевшись на такие резкие слова, – не так-то просто пережить такую трагедию.
И она поднялась наверх к детям.
Биркин остался еще на несколько минут, а затем ушел.
После его ухода Урсула так сильно возненавидела его, что ей показалось, что жгучая ненависть превратила ее мозг в колючий кристалл.
Все ее существо, казалось, заострилось и постепенно превратилось в самую настоящую стрелу ненависти.
Она не могла понять, что вызвало в ней такой силы эмоции.
Оно, это острое и не имеющее границ чувство, эта совершенная, ясная, неподвластная разуму ненависть просто в один момент захлестнули ее.
Девушка не могла и подумать о таком, она совершенно вышла из себя.
Это было словно наваждение.
Она чувствовала себя одержимой.
Эта жалящая ненависть к нему пылала в ней несколько дней. Она была сильнее всех эмоций, которые Урсуле когда-либо доводилось испытать. Своей силой она выбросила девушку из привычного мира в какое-то ужасное пространство, где все, на чем держалась ее прежняя жизнь, утратило свой смысл.
Урсула потерялась и запуталась, и на этом ее прошлая жизнь закончилась.
Сила ее ненависти совершенно не поддавалась разумному объяснению, она была иррациональной.
Урсула не понимала, за что она так ненавидит его, ее ненависть была абсолютно абстрактной.
В ее голове вдруг пронеслась мысль, пригвоздив ее к месту, что ее чувства настолько изменились.
Он превратился во врага, изысканного, словно бриллиант, и такого же несокрушимого и единственного в своем роде, средоточием всего, что вызывало у нее неприязнь.
Она вспомнила его лицо, бледное и крайне изможденное, его глаза, в которых светилась мрачная, несокрушимая воля и уверенность в себе, и дотронулась до своего лба, словно желая проверить, не сошла ли она с ума – так преобразило ее душу белое пламя жесточайшей ненависти.
Она, ее ненависть, была вечной, Урсула ненавидела Биркина не за то или это; она больше не хотела иметь с ним ничего общего, она жаждала оборвать все связи, объединяющие их.
Ее чувство было предельным, его было невозможно описать словами, оно было исключительным и не походило ни на что другое.
Казалось, он, словно пучок света, сосредоточил в себе суть враждебности, и этот пучок света не только уничтожал ее, но и отрицал ту Урсулу, которой она была раньше, упразднял весь ее мир.
Он был в ее глазах жирной чертой, перечеркивающей всех и вся, странным, уникальным существом, которое своим существованием ввергало ее в небытие.
Когда она узнала, что он опять слег, ее ненависть стала на несколько порядков сильнее, если только такое возможно.
Это чувство озадачивало ее и превращало в пустое место, но девушка ничего не могла с этим поделать.
Она ничего не могла поделать с охватившим ее чувством, которое сделало ее другим человеком.
Глава XVI Как мужчина мужчине
Он болел и недвижно лежал в постели, все в этой жизни ему опостылело.
Он знал, что сосуд, в котором теплилась его жизнь, мог вот-вот дать трещину.
Но он также знал, что он был невероятно крепким и прочным.
И ему было все равно.
В тысячу раз лучше было попытать счастья в смерти, чем мириться с жизнью, жить которой не хотелось.
Однако самым лучшим вариантом было бы продолжать борьбу, бороться до тех пор, пока эта жизнь не будет приносить удовлетворение.
Он знал, что Урсула справлялась о его здоровье.
Он знал, что его жизнь была в ее руках.
Но он скорее совсем отказался бы от жизни, чем согласился на ту любовь, которую она предлагала.
Любовь в ее, устаревшем, понимании казалась ему страшными оковами, некоей повинностью.
Он не понимал, что порождало эти чувства, но уже от одной мысли о том, чтобы полюбить, связать себя брачными узами, родить детей, о том, чтобы прожить жизнь рядом с другим человеком в ужасном замкнутом мирке, удовлетворяясь домашним очагом и супружеским счастьем, он покрывался холодным потом.
Ему требовалось что-то более чистое, более откровенное, более холодное.