И вот что интересно, она всегда отдавала всю себя детям – все остальное было для нее неважным, только дети имели для нее значение.
А сейчас она совершенно равнодушна к происходящему, точно это случилось с одним из слуг.
– Правда?
А тебя это расстраивает?
– Это потрясение.
Но если честно, я не особенно переживаю.
Я не чувствую разницы.
Нам всем придется умереть и, похоже, нет никакой разницы, умер ты или ты все еще жив.
Понимаешь, я не чувствую горя.
Только равнодушие.
И я не могу понять, почему это так.
– Тебе все равно, умрешь ты или нет? – спросил Биркин.
Джеральд взглянул на него глазами, голубыми, как оружейная сталь.
Он чувствовал неловкость и одновременно безразличие.
Но самом деле, ему было в высшей степени не безразлично и при этом еще и страшно.
– О, – сказал он, – я не хочу умирать, почему я должен этого хотеть?
Но меня это никогда не волновало.
Я не сталкивался с этим лицом к лицу.
Понимаешь ли, меня это совершенно не интересует.
– Timor mortis conturbat me, – процитировал Биркин и добавил: – Нет, теперь смерть больше не является поворотным моментом.
Удивительно, но человек теперь и не задумывается о ней.
Смерть превращается в еще один обычный день.
Джеральд пристально посмотрел на своего друга.
Их глаза встретились, и между ними возникла невидимая нить взаимопонимания.
Джеральд прищурился и продолжал смотреть на Биркина холодно и беспристрастно, острым взглядом, который смотрел на определенную точку пространства и в то же время не видел ее.
– Если смерть перестала быть переломным моментом, что же такое эта точка, за пределами которой все меняется? – спросил он странно-задумчивым, холодным и ясным голосом.
Его слова звучали так, будто он понял, что его друг знает, каким будет его, Джеральда, ответ.
– Да, что же это за точка? – подхватил Биркин.
И в комнате воцарилось недоверчивое молчание.
– После того, как умрет наша душа, и до того момента, как мы растворимся в небытие, нам предстоит еще долгая дорога, – сказал Биркин.
– Я согласен, – ответил Джеральд, – но куда ведет эта дорога?
Казалось, он пытается заставить собеседника дать ему ответ, который он и сам прекрасно знал.
– Вниз по наклонной плоскости разложения личности – таинственного, всеобщего разложения.
Деградация проходит через множество извечных стадий.
После смерти мы продолжаем жить и двигаться вперед, постепенно вырождаясь.
Джеральд слушал его со слабой, еле заметной улыбкой на губах, которая не пропадала ни на минуту, – очевидно, ему было известно гораздо больше, чем Биркину; похоже, он знал об этом из первоисточника, он испытал это на собственном опыте, в то время как Биркин всего лишь наблюдал и делал выводы, не вполне ухватывая суть проблемы, подобравшись, тем не менее, к ней довольно близко.
Но Джеральд не собирался раскрывать свое сердце.
Если Биркин сможет добраться до его секретов, прекрасно!
Если нет – помогать ему он не собирается.
Джеральд хотел до конца оставаться темной лошадкой.
– Конечно, – внезапно начал он, меняя тему разговора, – единственный человек, кто наиболее болезненно ощутил, что произошло, это отец.
Он этого не переживет.
Для него мир рухнул.
Теперь все его мысли заняты одной лишь Винни – он обязан спасти Винни.
Он говорит, что ее нужно бы послать в школу, но она и слышать об этом не хочет, поэтому он этого никогда не сделает.
Разумеется, она живет довольно странной жизнью.
Все в нашей семье удивительным образом не умеют жить.
Мы можем что-то делать, но так и остаемся на одном месте.
Это удивительно – недостаток, передающийся по наследству.
– Ее нельзя посылать в школу, – сказал Биркин, у которого появилась новая идея.