– Я знаю.
Но почему?
– Она странная девочка – особенная девочка, возможно, еще более особенная, чем ты сам.
По моему мнению, особенных детей не следует отсылать в школы.
Там должны учиться только совершенно заурядные дети – мне так кажется.
– А я склоняюсь к совершенно противоположному мнению.
Возможно, она станет более нормальной, если ее отправить в школу, где она сможет подружиться с другими детьми.
– Видишь ли, она не сможет ни с кем подружиться. Ты же не смог, так?
А она не пожелает даже притворяться.
Она гордячка и одиночка, она по природе своей стоит в стороне.
Если у нее натура одиночки, так зачем же толкать ее в стадо?
– Я не хочу никуда ее толкать.
Но мне кажется, что школа пойдет ей на пользу.
– А тебе она пошла на пользу?
Джеральд угрожающе прищурился.
Школа была для него форменной пыткой.
В то же время он не задавался вопросом, должен или не должен человек проходить через эту пытку.
Казалось, он верил в образование, обретенное через подчинение и муки.
– Я терпеть не мог школу, однако сейчас я понимаю, что должен был пройти через это, – сказал он. – Школа немного выровняла мой характер – а человек не сможет выжить, если в чем-то не станет похожим на остальных.
– Ну, – сказал Биркин, – я начинаю думать, что человек не выживет в этом мире, если только не будет во всем отличаться от других.
Бесполезно пытаться встать в ряд, когда единственное, что ты хочешь сделать, – разрушить этот ряд.
У Винни необычная натура, а для необычных натур должен существовать необычный мир.
– Да, но где его взять, этот твой необычный мир? – поинтересовался Джеральд.
– Создай его.
Вместо того, чтобы отсекать куски от себя, пытаясь стать таким же, как все, отсекай куски от этого мира, чтобы подогнать его под себя.
Если честно, два исключительных человека уже создают другой мир.
Мы с тобой создаем другой, не похожий на этот, мир.
Ты же не хочешь жить в таком же мире, в котором обитает твой зять.
Тебе требуется нечто другое.
Разве тебе хочется стать обыкновенным и заурядным?
Вовсе нет.
Ты хочешь быть свободным и уникальным и мечтаешь существовать в уникальном свободном мире.
Джеральд взглянул на Биркина проницательным многозначительным взглядом.
Но он никогда бы в открытую не признался в своих чувствах.
В некоторых вещах он разбирался гораздо лучше Биркина – гораздо лучше.
Поэтому этот другой мужчина наполнял его нежной любовью, словно он был маленьким, невинным ребенком – необычайно умным, но безгранично наивным.
– И вместе с этим ты совершенно неоригинален – ведь ты считаешь меня чудаком, – язвительно сказал Биркин.
– Чудаком! – удивленно воскликнул Джеральд.
И тут, как замысловатый бутон раскрывается в цветок, его лицо раскрылось и на нем зажглось простодушное выражение.
– Нет, я никогда не считал тебя чудаком.
И он с загадочным видом изучал собеседника. Биркину так не удалось понять, о чем же говорил взгляд Джеральда.
– Я чувствую, – продолжал Джеральд, – что в тебе постоянно присутствует какая-то нерешительность – возможно, это из-за того, что ты неуверен в себе.
Но что я-то никогда в тебе не уверен, это точно.
Ты исчезаешь и меняешь свои очертания, как самый настоящий призрак.
Он посмотрел на Биркина и его взгляд проник в самое сердце.
Биркин был удивлен и заинтригован.
Ему казалось, что уж у кого-кого, а у него-то душа была.
Он изумленно смотрел на Джеральда.
А тот заметил, какими добрыми и красивыми были глаза его друга, какая была в них живая, порывистая доброта, привлекавшая его и в то же время разочаровывающая, потому что Джеральд ни на мгновение в нее не поверил.
Он знал, что Биркин прекрасно проживет и без него, забыв про него без лишних страданий.